Плохая вода полностью

Иефа превратилась в камень, ее поволокли прочь, вон из душных подземелий, куда-то вверх, вверх и вверх, где были липы и деревянные качели в тенистом парке, а еще сердитая нянька и золотые кудряшки одуванчиков, и белая пена таволги — целые водопады — а еще пони, смешной рыжий пони по имени Мартин, который так любил яблоки. Все это было когда-то давным-давно, но так хорошо… В левую щеку Иефы впечатался комок грязи, и тенистый парк, качели и пони рассыпались серой пылью, словно их и не было никогда. Старуха, до боли похожая на вредную няньку, грозила кулаком из толпы. Иефа подняла голову и увидела в небе голодную злую луну, поняла, что нужно лететь, рванулась вверх и со стоном выдралась из липкой паутины чужой беды, закружила над скрипучей грязной повозкой, не в силах оставить часть себя там, в дрожащем избитом теле. Но луна подгоняла, жадная и нетерпеливая, как всегда, и Иефа полетела прочь от башен, прочь от площади, дымных факелов и нетерпеливой толпы. Она не видела, как втащили на помост и привязали к столбу черноволосую семнадцатилетнюю ведьму, не видела равнодушного синего взгляда, упорно следящего за одинокой птицей, спасающейся от луны. Иефа летела над лесом, задевая крыльями верхушки сонных деревьев, забыв о городе и его людях, но когда на площади вспыхнул костер, перья облетели с нее, как пух с одуванчика, Иефа заколотила руками в воздухе и стала падать, падать, падать…

— Стив, я посижу рядом с тобой, ладно? Все равно уже не засну.

— Опять гадости снились? Ничего, пройдет. Когда первый десяток гадов положишь, будет уже до одного места, убила ты там кого-то или не убила. Поверь мне на слово.

— Ты знаешь, мне снится какая-то странная история, очень похожая на правду. Я так ярко помню эти сны… Все это было когда-то, я просто уверена, что было…

— А ты на небо посмотри и скажи: куда ночь, туда и сон. И все забудется. Охота тебе верить во всякую ерунду. Сны — штука зыбкая, ненадежная. Никогда не полагайся на сны. Если тебе снятся сны, значит, ты недостаточно устал, а если ты недостаточно устал, значит, ты плохо работал — вот как я считаю. Было, не было — все равно ты этого никогда не узнаешь.

— А вдруг… — Иефа поворошила палкой угли и решила сменить тему. — Я тебя хотела спросить: эти твари, которые напали на нас — как ты их назвал? — они кто такие?

— Гибберлинги! — Стив досадливо поморщился. — Мы их называем шерстяными сороками, потому что они мохнатые и тырят все, что блестит. Сволочные существа, очень злобные. А я дурак, потому что сразу не сообразил. Помнишь те ямы, в которых мы копались? Так вот, это действительно были не могилы, гибберлинги в таких ямах живут и добро свое прячут. Тащат к себе всякие побрякушки и наслаждаются, а если эти побрякушки у них отобрать, они становятся бешеные, что твой тролль. Так что мы еще легко отделались.

— Шерстяные сороки, надо же…

— Вообще странно, что мы напоролись на них в лесу. Они водятся там, где можно чего-нибудь спереть, — возле городов, торжищ, больших торговых трактов… Да где угодно — только не в чащобе, куда ни один нормальный караван не забредет. Да и кочевать они не привыкли, так что…

— Ты хочешь сказать, что их кто-то спугнул? Согнал с насиженных мест?

— Похоже на то.

— Весело… — протянула Иефа, и по голосу было ясно, что ей-то уж вовсе не весело. — Стив, а в какой стороне горы?

— Горы? — дварф задумчиво погладил бороду. — Горы… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Горы повсюду. Любая дорога, даже самая длинная и запутанная, если, конечно, ты настоящий дварф, наверняка приведет тебя в горы.