В детстве, конечно, много каких уроков достается на долю человека, большинство из них бесследно исчезают в памяти, но только не такие беспощадные, какие выпали восьмилетнему Богдану. С годами не только ничего не забылось, а, наоборот, еще более прояснилось, стало более понятным то трагическое, чего он детским умом еще постичь не мог. Ощущение своей вины, жалость к матери, которой конечно же не легко далось решение подменить им отца, продиктованное, это Богдан потом тоже прекрасно понял, единственно заботой о них, об их же судьбе, со временем не притупились, а сделались частью его мировосприятия и пробуждались всегда, когда служебные или какие другие коллизии склоняли его к маневру, к компромиссу, к сделкам с совестью. Бывало, он начинал колебаться, прежде чем принять решение, однако неизменно наставала минута, когда он безжалостно отметал все, что хоть чем-то напоминало непорядочность, ложь, обман. И говорил себе при этом: жить по совести легче, хотя на самом деле так было далеко не всегда, и не раз он набивал, себе шишки на лбу. Потому, собственно, он и дорожил совместной работой с Дмитровичем, что тот никогда и не пытался ставить главного инженера перед классическим выбором: быть или не быть. И теперь во всем был виноват только он, Метельский, если считать виной стремление к осуществлению своей мечты, своей чудесной Перспективы, если желание выбиться на просторы широкой, плодотворной деятельности рассматривать как некое преступление перед управлением и его сановным, возмущенным начальником. И одолеть его в этой борьбе, не дать загубить идею, — для Метельского прежде всего, означает отстоять правду, доказать себе и людям, что в правде всегда больше силы, пусть она на первых порах кажется хилым ростком — ведь растут и невидимо укрепляются под землей корни, и скоро столько взойдет ростков, что их уже никому не под силу будет затоптать…
Зазвонил телефон.
— Товарищ Метельский, — строго проговорил в трубку начальник отдела кадров Иван Степанович, — завтра в пятнадцать ноль-ноль партбюро. Вопрос: упорядочение и усовершенствование структуры управления.
— Спасибо, буду.
Конечно, секретарь партбюро, он же начальник отдела кадров, целиком будет за Дмитровича. А кто там еще? Девять, человек, и из них только Метельский да Кузнецов против ликвидации группы программистов. Негусто. Тогда можно сказать загодя: бюро выскажется за «усовершенствование структуры». Ну да, за усовершенствование, — смотри ты, какое веское и привлекательное слово.
Он обещал Кунько поехать за подмогой. Но куда? Сперва подумал: в горком. Но теперь уже нельзя, пока не состоится бюро. Дмитрович как бы перерезал ему пути, и Метельский сам же навел его на мысль подключить общественность. Вот дурень… Как же пойдешь теперь в горком, если там непременно спросят: а что сделала партийная организация? А она сделает! Только совсем не то, что нужно Метельскому.
Что же придумать?
Он ходил взад-вперед по своей небольшой клетушке и внезапно остановился как вкопанный. Не просто удачный ход, а целая система ходов, операция контрнаступления вмиг открылась ему, когда он вспомнил фамилию давнего своего знакомого Шуканова…
Ехать к нему, сейчас же, немедленно. Шуканов поймет, поможет, потому что это мудрый старый пень, который хватается за землю, вообще за все, что попадает под его пристальный, придирчивый взгляд, с такой хваткой, с такой… что только динамитом и можно оторвать…
Верочка выздоровела и пошла в школу. Владик разбил окно в классе, и Антонину вызвали к директору. Алексей уехал в командировку. Вот сколько событий произошло в жизни семьи за последнюю неделю. Антонина сходила к матери, попросила ее присмотреть за детьми, потому что как раз и на работе прибавилось забот, так что ей просто невозможно всюду поспеть одной. Мать, узнав, что Алексей в отъезде, согласилась. С зятем она не мирилась. Только кого этим удивишь? Теща и зять — герои анекдотов, вечные антагонисты, поскольку предъявляют свои права на одно и то же. Мать не может понять, откуда взялся этот наглец, присвоивший дочь, которую она нянчила, выкармливала, которой отдала все сердце. Мужу невдомек, с какой стати вмешивается в его отношения с женой какая-то глупая старуха… Антонина не слишком-то вникала в их конфликты, и они возникали и гасли как-то сами собой. Хорошо хоть, жили отдельно от родителей.
После того утреннего разговора Алексей еще больше отдалился от нее. Домой приходил поздно, однако трезвый, по утрам даже не пил чай, старался поскорее удрать из дома. Антонине было горько и обидно от этой перемены, ему, наверно, тоже не легче, но теперь уж он сам должен был решать, как жить дальше — с нею, с Антониной, или же без нее, если она не может предоставить ему все необходимое для работы, для творчества, как, впрочем, и обычных житейских радостей.
В день отъезда он позвонил по телефону, попрощался. Это избавило обоих от лишних слов и волнений. Антонина пожелала ему успеха. Что еще могла она ему сказать, если все уже было сказано?..
