В иллюминаторе увидела огромное небо с маленькими домиками внизу, а вверху слабые не пропадающие звёзды. Она загадала увидеться когда-нибудь с дочерью. Под гул моторов пришло долгое забытьё …
Мать отца, бабка Алефа, невзлюбила Марьям с самого её рождения, звала чужой и как только можно гнобила девочку.
— Твоя мамаша — дочь карела и польки с запада, поэтому наши обычаи здесь не соблюдала, таскалась тут по аулу, бесстыжая. Но Аллах всё видит, где она, и накажет её обязательно. Куда она делась? Даже пашпорт бросила, тебя бросила, бесстыжая такая! Даже если её нет на этом свете, всё равно!
И всю свою неприязнь, даже ненависть она обращала по эстафете вместо Раисы к одинокой маленькой Марьям.
Отец после бегства жены стал пить ещё больше. Он попытался было найти Раису и за волосы притащить её в дом. Для этого он справлялся везде о ней по всей округе, пришёл даже к мулле, но всё без результата: тот ему ничего не сказал. Отец строил планы, предвкушая жестоко наказать пропавшую жену так, как только он один знает. Этим он живо делился со своими дружками-собутыльниками, и те только кивали в одобрении, надеясь, что тот нальёт им ещё и ещё.
В запоях отец бубнил что-то себе под нос, что он убьет тварь, но когда приходила похмельная относительная трезвость, он снова слабыми попытками пытался найти Раису, ведь он, говорят, даже любил её. Но наступал новый запой, приходили беспамятство и снова ненависть.
Бывало, ему казалось, что его преследовали, и тогда он закрывал голову руками, громко начинал кричать. Однажды отец решил даже уехать куда-то на заработки, но потом быстро вернулся, ведь кому нужны конченые алкаши. В пьяном угаре он любил почесать кулаки. И он дрался со своими старыми и новыми собутыльниками по любому поводу, всегда зверел и потом не помнил себя, что натворил в этом состоянии. Его постоянные синяки под глазами намертво закрепили за ним соответствующее прозвище «синий». Однажды в одной из таких драк, где он был, как обычно, виновником, пырнул кого-то, и его задержали. «Синему» дали целых четыре года, тогда Марьям было тоже четыре.
А Марьям росла. Она, действительно, была очень симпатичной, наверно, от смешения западных и восточных кровей. Когда она смотрела на синее небо, вспоминала его тайну, рассказанную мамой, то её красивые, выразительные, умные, миндалевидные глаза частенько застилала слеза.
До семи лет Марьям помогала бабке Алефе по хозяйству, терпя её характер, все проклятия и понукания, доила коз, давала корм животным и многое ещё. Причём, это не было для неё тяжёлым трудом, а скорее было развлечением. Она даже говорила с каждым питомцем, жалуясь на взрослых, но животные в ответ только молчали или блеяли.
Однажды летним днём от болезни лёгких скоропостижно старуха ушла в страну мёртвых, и всё хозяйство в несколько коз и овец перешло к брату отца. Туда же перебралась жить и Марьям. Но не прошло и двух недель, как умер из-за несчастного случая сам дядя, придавленный сорвавшейся с домкрата машиной. Так Марьям оказалась в доме двоюродной бабы Гафии, которая один в один была похожа на бабу Алефу, просто во всём и даже чисто внешне.
В первый класс Марьям отвела баба Гафия. Глаза у Марьям светились от счастья. Ещё бы, теперь она не просто какая-то девочка, она теперь ученица. И всё-то у неё будет, как у взрослых, и она полетит обязательно на том самолёте из памяти, дыша полной грудью, напитываясь и напиваясь синью и свободой глубокого неба.
Как-то мощный раскатистый гул раздался над аулом. Шарахнулись тогда в сторону козы и птицы, люди и бараны. Тень вертолёта накрыла на миг целый мир, внося хаос в тягучий деревенский уклад. Железная птица спустилась с синего неба и заслонила на миг его, шумно и грозно пролетела над Марьям очень низко. Такие небесные машины девочка никогда близко не видела, только издалека, они всегда высоко, а тут вот — рядом. Вертолёт тащил куда-то у себя на подвеске какую-то железную штуку, а баба Гафия полёт истолковала по-своему: это знак Аллаха, будет, наверное, испытание.
Вечером того же дня из тюрьмы вернулся её племянничек — отец Марьям. Он сразу сунулся в свой заколоченный пустой дом, ломиком снял висячий замок. Конечно, обошёл, обшарил все углы, вспомнил, как он тут жил раньше со своей женой и дочкой. На полу в осколках стекла наткнулся на цветную фотографию Раисы, вспомнил, что когда-то растоптал её по пьянке, от злости, как потом отправился «на турма».
Чёрные глаза жены смотрели на него с укором, сводили с ума. Воспоминания прошлого вызвали у него прилив забытой любви и нежности к жене, пробудили злость и обиду за всё, что с ним дальше произошло. Он промычал: «Это ты во всём виновата!» Пауза, которая последовала потом за этой фразой, была долгой, а он всё смотрел и смотрел на свою Раису. «Нет, ты не виновата! Это я дурак!».
В чувствах он вдруг поцеловал фотографию, чего от себя не ожидал. Сухие в шрамах губы ощутили упругий глянец. Он заплакал! Ему стало жалко себя. Хоть стреляйся! Он не плакал прежде, а тут громко завыл, застонал, как раненый зверь.
