Меня заинтересовали посетители Каирского зоопарка. Я видел там египетских мальчиков-школьников лет десяти в европейской одежде, но при этом в вездесущих красных фесках. Эти дети при виде слона испытывали такой же неподдельный восторг, как ребятишки в Риджентс-парке.
Многочисленные сельские шейхи и крестьяне бродили по зоосаду, вероятно, это были гости Каира. Им не приходила в голову мысль идти в музей, чтобы смотреть на мумии, но они жадно стремились увидеть крокодилов, гиппопотамов и львов. Приближаясь к незнакомому животному, они улыбались от удовольствия; наблюдая за ними, я подумал, что люди, которые так любят и понимают зверей, часто испытывают восхищение и изумление, встречаясь с ними.
Так всегда ведут себя англичане. Первые книги, которые читают наши дети, рассказывают им о животных в фантастическом стиле, вроде сказок Беатрикс Поттер, где можно найти забавные описания зверей, основанные на реальных наблюдениях и знаниях. Я уверен, что Микки-Маус стал бы популярным героем в Древнем Египте, потому что люди, построившие пирамиды, были единственными в раннюю эпоху, кто замечал юмористические черты в поведении и облике животных и приписывал им человеческие черты.
Один из наиболее любопытных примеров погребальных росписей Древнего Египта — карикатуры на животных, в том числе львы, пятящиеся в ужасе при виде домашней кошки, переходящей дорогу. На другом рисунке лев играет в шахматы с газелью. Еще один представляет шакала, пришедшего в гости к больному бегемоту. А на четвертой картине леопард играет на флейте перед стаей гусей.
Даже если изображения животных и птиц на стенах гробниц были бы не столь полны жизни и не являли бы собой пример любовного наблюдения за природой, мы бы узнали, что древние египтяне обожали животных, — хотя бы по этим забавным карикатурам, выполненным в стиле Беатрикс Поттер.
Глядя на современных египтян в Каирском зоопарке, я подумал, что они словно протягивают руки сквозь века к тем, кто давным-давно жил на берегах Нила.
Как-то вечером, когда солнце садилось и в тени было уже довольно прохладно, я стоял на участке каирской средневековой стены с профессором, который считался крупнейшим мировым авторитетом в области исламской архитектуры. С типичными для него добротой и основательностью он изложил мне основные идеи своей диссертации, а я с ужасом обнаружил, что уделяю его рассказу мало внимания. Уходя прочь по темным улицам, я испытывал приступ меланхолии и, с отвращением глядя на оживленную местную толпу, размышлял, смогу ли завтра найти место на корабле. Мне было трудно находиться в стране столь сурового, безжалостного солнца; я обратился мыслями к мягким дождям на родине, к дружественного вида облакам, к привычным теням.
Я взглянул на свое отражение и подумал, что стоит измерить температуру; оказалось, у меня почти 38 градусов. Чтобы сбить лихорадку, я вышел на террасу и заказал напиток со льдом, от чего почувствовал себя еще хуже. Вскоре я впал в мучительное состояние, хорошо известное многим гостям Египта. Это заболевание представляет собой смесь лихорадки и желудочного гриппа. Судя по всему, коренное население этой болезни не подвержено, но для меня это был один из тяжелейших моментов в жизни. Паника, вызванная пониманием того, что золотые дни пролетают, а я не способен сдвинуться с места, беспокойство и раздражение от постоянного уличного шума, звонков велосипедов, сигналов проходящих по реке лодок, свиста коршунов, голосов мальчишек, торгующих парафином, чьи пронзительные крики раздавались с восьми утра, — все это составляло ткань событий моей жизни.
По-матерински заботливая гречанка-горничная каждый день сообщала мне, что сегодня я выгляжу лучше, чем вчера, а высокие чернокожие мальчики-берберы, служившие в отеле посыльными, которые время от времени приносили мне миску супа, широко ухмылялись, доводя ощущение болезни до предела.
Когда я наконец встал на ноги, я едва мог ходить, и доктор рекомендовал мне уехать из пыльного и шумного Каира и остановиться неподалеку от пирамид. Эта мысль мне понравилась, потому что, как все люди, не привыкшие болеть, я испытывал животную ненависть к месту, в котором пережил боль; так что я с радостью ожидал свежего воздуха долины Гиза.
Дорога заканчивалась на краю пустыни, где над песчаным плато высились пирамиды. Там имелись несколько лавок, сарай, где можно было нанять верблюда на час, и просторный отель, один из лучших в Египте; его бассейн и открытая танцевальная площадка в буквальном смысле находились в тени великой пирамиды Хеопса.
На протяжении своей весьма изменчивой и разнообразной жизни мне приходилось ночевать во многих странных и необычных местах, но комната в Гизе всегда вспоминается мне как нечто совершенно замечательное. Лежа в постели, я видел Великую пирамиду, находившуюся на расстоянии двадцатиминутной пешей прогулки. Ее колоссальный треугольный силуэт заполнял все пространство моего балкона.
