Потом я стал вспоминать, что говорил отец о том, о своем первом бое, и первой рукопашной.Когда от полного недоумения, через страх в клокочущую ярость и потом вдруг в восторженное спокойствие. И повинуясь только высокой музыке боя, даже неумелый боец, впервые попавший в этот ад кромешный, вдруг начинает видеть не только, что творится у него под носом, а всё впереди и дальше. И периферийным зрением, что справа и слева от него, и стреляет куда надо, и перемещается, если надо, и держится и час, и два, и сутки, и трое. Потом, правда, ничего не помнит. И если спросят, ну как ты там, пожмёт плечами, дескать, сам не знаю.
От всего этого в горле пересохло окончательно. Воду из фляжки я давно выпил.
Поэтому, отодвинув винтовку в сторону, я вывалился из траншеи, прополз шагов пять и стал есть белый, белый и какой то сладкий снег.
Потом заполз обратно в траншею. Зачем ползал, тоже не объяснимо. Мог пройти спокойно, нет, пополз...
Короче, залез обратно, взял СВД и стал водить прицелом туда-сюда.
И всё повторилось.
Десять минут из каждого часа я пребывал в благости и бравуре, потом остальные пятьдесят в мурашках и сомнениях.
Сколько прошло времени, не знаю.
Я уже дважды побывал трижды Героем и десять раз расстрелянным за предательство.
Я переволновался, измучился абсолютно и, наконец, вдруг успокоился и совершенно холодно и ясно возненавидел всё это, что заставляет этих мальчиков за моей спиной бродить с миноискателями и готовить траншею для спецназа, а меня лежать тут с винтовкой, вместо того, чтобы писать стихи или любить женщину.
Очень спокойно, я снял винтовку с предохранителя, прицелился и метров со стапятидесяти разнес какой-то бугорок вдребезги.
– Это вы зачем, Леонид Аркадьевич! Приказа открыть огонь не было!
Я повернулся.
Возле меня стоял лейтенант.
Мы стояли и смотрели друг на друга.
Потом он достал пачку сигарет. Одну протянул мне, другую засунул себе в рот.
Закурили.
Ни слова не говоря, он взял винтовку, надел колпачки на прицел и забрал с бруствера обоймы с патронами.
Я так же молча распихал автоматные рожки и гранаты по карманам «разгрузки».
Он протянул мне мой «Кедр».
Я взял.
Он повернулся и пошёл назад по траншее.
Я потащился за ним.
Всё было то же, что и два часа назад.
И что-то было не так. Что-то изменилось. То ли во мне, то ли в этом лейтенанте, то ли вообще вокруг...
Полковник, по-прежнему, сидел на склоне с автоматом на коленях.
Мы подошли и остановились шагах в десяти от него.
Он сидел, а мы стояли по пояс в траншее.
Он смотрел на нас, а мы на него.
И клянусь Богом, я видел, как у него в глазах прыгают весёлые искорки.
Я догадывался, конечно, что всё это дурь, что никто ничего серьёзного мне не доверит. И что послали они меня так, чтобы не путался под ногами. А кроме того, поглядеть, как я буду держаться, и, главное, что потом буду трепать про то, что видел. Я это понял. Но никакого желания послать их всех мне не хотелось абсолютно. Не почему-нибудь, не хотелось и всё. Просто сил не было.
– Товарищ полковник! – крикнули сверху. – Готовность двадцать минут!
– Собирай ребятишек, лейтенант. – Сказал полковник. – Вы, Леонид Аркадьевич, тоже собирайтесь. Через двадцать минут, нас заберут.
Когда они починили рацию, кто отменил команду «ковёр» и дал приказ снять нас отсюда, не знаю.
Минут через десять вся группа сидела рядом с нами. Откуда-то возникли те, что ушли первыми по склону. Как тогда, так и сейчас – вот их не было, и вот они тут. Прямо как эти «двое из ларца»...
Еще через пять минут послышался характерный гул, и из ущелья вынырнула пара МИ-8.
На этот раз первый борт сел «с прямой», но второй, как и раньше стал крутить виражи над ним.
Мы залезли внутрь, и обе машины сразу взмыли вверх.
Обратно летели, как и сюда, молча. Я молчал, и ко мне никто не лез.
Минут через пятьдесят пришли на точку.
Восьмерки сели один за другим.
Две минуты ждали, пока охладятся двигатели.
Потом открыли дверь и мы вылезли. Построились. Я тоже встал в строй, хотя совершенно не обязательно было это делать.
Шагах в тридцати от площадки на рюкзаках и ящиках сидели и ждали те, кто должен был улететь с нами во Владикавказ.
Подошел прапорщик, что-то передал полковнику.
– Позволите, Леонид Аркадьевич? – спросил полковник, поднимая фотоаппарат.
Я кивнул. Мы сфоткались со взводом. Потом с экипажами.
Потом лейтенант повёл бойцов. А мы с полковником зашагали следом вниз к плацу.
Мне надо было налево в командирский домик к Ивану, а ему, видимо, направо, к себе.
Но прежде чем расстаться, он вдруг остановился, похлопал меня по плечу и сказал:
– Ничего, ничего, Аркадич, это пройдет... А ты молодец, я думал, будет хуже...
Повернулся и зашагал прочь.
А я пошел к Ивану.
У меня приняли «разгрузку», пересчитали весь боезапас и помогли снять бронежилет.
Я сдал Ивану «зауэр», и мы сели пить чай.
Он ничего не спрашивал, а я ничего и не говорил.
На прощание, он налил мне стакан, я выпил. Мы пожали друг другу руки, обнялись, и я пошёл за сумкой.
Через полчаса мы «ушли» на Владикавказ.
Еще через час мы были в Гюзели.
