Он обернулся. Маргарет в том платье, в котором ее привели в Друденхаус четыре дня назад, с наскоро уложенными волосами, все с тем же пыльным пятном на щеке, похудевшая, изможденная — и сейчас была прежней Маргарет, не потерявшей ни грана своей красоты…
— Ты ведь не думаешь, что Рената виновна во всем, да? — спросила она почти шепотом; Курт качнул головой.
— Нет, — отозвался он так же тихо; он видел — Маргарет ожидает продолжения, однако лишь стоял молча, глядя в сторону.
— Почему ты молчишь? — спросила она, сделав нерешительный шаг вперед, и остановилась, теребя смятую полу; Курт вздохнул.
— А что я должен сказать? Все, что мог, я сказал тебе. Сказал, как избежать обвинения; ты ведь этого хотела? Этого добивалась? Тебе это было от меня нужно? Ты это получила.
Маргарет сжала губы, всматриваясь в его лицо, словно окаменевшее, бледное; приблизилась, остановясь совсем рядом — как когда-то, давным-давно, в полушаге…
— Если бы ты пришел в мою камеру один — хоть раз, — произнесла она тихо, — хоть раз без Ланца или… Если бы ты позволил мне сказать тебе хоть слово наедине…
— Что было бы?
— Я призналась бы — тебе. Я спросила бы, так ли уж важно, что я сделала другим, если тебе не причинила вреда и не собиралась. Да, я сделала ошибку, попытавшись привязать тебя к себе; но не ради забавы, не от скуки, не со зла, а потому что любила тебя и не хотела потерять.
— Очень хочется тебе поверить, — уныло усмехнулся Курт. — Смотрю на тебя и сам себя пытаюсь убедить в том, что это правда.
— Это правда. Ты знаешь. Иначе не стал бы помогать мне.
Он не ответил — смотрел в глаза напротив, долго, пристально; наконец, вздохнув, отступил на шаг назад.
— Идем, Маргарет, если ты готова.
Она вскинула руку, поправив выбившуюся прядь, провела пальцами по щеке, неловко улыбнувшись.
— Четыре дня в тюрьме не пошли мне на пользу, да?
— Ты… — Курт запнулся, понимая, что сейчас все, что бы он ни сказал, прозвучит избито и фальшиво; оставив попытки подобрать слова, он просто притянул Маргарет к себе — рывком, прижав к груди и впившись в губы.
— Я вся в пыли, — чуть отстранившись, прошептала она; Курт сжал руки крепче, отозвавшись таким же сорванным шепотом:
— Плевать.
— Сюда могут войти?
Он с сожалением отстранился, нехотя выпустив ее из рук.
— Могут, — вздохнул Курт, оправляя куртку, и отвел взгляд, вновь отступив. — Идем. Нельзя задерживаться — не стоит лишний раз бесить Керна.
Керн был спокоен — подчеркнуто спокоен, подтянут как никогда и немногословен. Вручив бывшей заключенной необходимый документ под пристальным взглядом своего подчиненного, он поднялся, глядя мимо бледного лица Маргарет, и выговорил — четко, безвыразительно и сквозь зубы:
— От своего имени и от лица всех, чьи неверные действия в текущем дознании привели к вашему заключению, приношу вам свои извинения за это ошибку. Вы имеете право подать…
— Я знаю, — перебила Маргарет тихо, прижав ладони к щекам, на миг прикрыла глаза и встряхнула головой. — Не надо. Я не хочу этого слушать — я сама все знаю. Я… Я хочу уйти отсюда…
— Вы свободны, — кивнул на дверь Керн, снова садясь; она растерянно застыла, глядя то на дверь, то на Курта рядом и, наконец, произнесла тихо:
— Вы хотите сказать, что я должна идти по городу одна? В таком виде?
— Прошу простить, — мстительно улыбнулся Керн, — однако развоз бывших заключенных по домам в наши обязанности не входит. Если вы желаете, можете переждать в приемной; я пошлю курьера в ваш дом или к господину герцогу, и за вами явится ваша челядь. Полагаю, через полчаса вы сможете…
— Я не вынесу здесь еще полчаса!
— Я отвезу тебя, — хмуро скосившись на начальника, бросил Курт, за руку уводя ее к двери; Керн приподнялся снова.
— Гессе?
— Да? — уточнил он, остановившись, но не обернувшись.
— Последнее. — Голос за спиной был больным и черствым, как короста. — Чтоб в ближайшие пару дней духу твоего в Друденхаусе не было. Увижу здесь — пожалеешь. Ясна моя мысль?
Курт помедлил еще мгновение и вышел, не ответив.
К конюшням они прошли в молчании; Маргарет смотрела в землю, поспевая за ним почти бегом, продолжая цепляться за руку, в другой ладони сжимая чуть смявшуюся трубочку пергамента. Единственныйсвободный курьерский был оседлан; не интересуясь, кем и для чего, Курт вывел его из стойла, вспрыгнув в седло, и усадил Маргарет впереди. Никто из них так и не произнес ни единого слова, пока нетерпеливый жеребец, норовящий сорваться в галоп, вышагивал по улицам с редкими прохожими, каждый из которых останавливался и, обернувшись, провожал их долгими взглядами — удивленными и растерянными…
Когда он выставил стражей Друденхауса из дома Маргарет, в пустом жилище воцарилась мертвая тишина, ничем не нарушаемая; Курт стоял у двери в приемную залу, Маргарет — у входа в коридор, ведущий к ее комнате, и оба безмолвствовали, глядя друг другу в глаза и ощущая вдруг ту неловкость, каковой не было еще несколько минут назад. Надо было сказать что-то — хоть что-то; он понимал это, но слова не шли, слова умирали в сознании, не родившись…
