Воспоминания пробираются в сознание какими-то клочками. Вот я выхожу из машины Шахова, переживаю, что соседка начнет распускать обо мне нелестные слухи и те дойдут до бабушки, затем кто-то окликает и становится очень больно. Никогда не испытывала такой невыносимой боли, как в те мгновения. Я словно была в агонии. Удивительно, что умом не тронулась. Сейчас той боли больше нет, но внутри поселилось непонимание. Кто это со мной сделал и зачем? Ведь я никого не обижала…
Пытаюсь пошевелить пальцами – приборы пищат.
Григорий поворачивается и смотрит на меня. Приближается к кровати, не спуская глаз. Садится на стул.
– Ты как?
В его голосе столько участия и мягкости, что становится еще тяжелее. А мне и без того трудно сделать вдох.
– Терпимо, – отзываюсь хрипло. Это скорее похоже на стон.
Пытаюсь поднять руки. Получается только с одной, на которой нет проводов. Она по локоть в бинтах. На лице, похоже, тоже они. Какой кошмар.
– Это была кислота, да? – спрашиваю я, запрещая себе думать о том, что теперь навсегда уродина.
Григорий молчит, но я вижу ответ в его глазах.
– Кто это сделал? – продолжаю выяснять. – Зачем?
Вопросов так много, но еще больше – непонимания. Я же никого не трогала, жила свою жизнь, занималась бизнесом, не желала никому зла…
– Скоро станет известно. – Григорий протягивает руку и трогает мой лоб, нежно поглаживая кожу. – Ты почти сутки спала. Что-нибудь болит?
Это Монастырский? Скорее всего, он. Больше некому.
– Принесешь зеркало?
– Лицо почти не пострадало, ты закрыла его руками. А вот им повезло меньше. – Шахов переводит взгляд на мои кисти. – Сейчас ты под сильными обезболивающими, боль не чувствуешь, но на тыльной стороне ладоней нет живого места. Потребуется операция. Как только придешь немного в норму, я все организую.
Удивительно, как мир способен перевернуться за какой-то короткий миг. Я не хочу находиться в стенах больницы, не хочу никаких операций. Почему нельзя отмотать время назад, задержаться в другом месте? Только бы не быть сейчас там, где я есть.
– Говоришь, спала почти сутки? И ты все это время был со мной? – удивляюсь тому, что Шахов забросил дела.
Мы ведь и так провели на отдыхе больше времени, чем он планировал.
– Да, был с тобой все это время.
– А бабушка?
– С ней Захар.
Чувствую подвох. Да и знаю я бабушку, она бы была рядом каждую минуту.
– С ней все хорошо?
– С Анной Иосифовной все в порядке, – сдержанно отвечает Григорий.
– Ты меня обманываешь.
Шахов хмыкает и отводит глаза.
– Ты в реанимации. Здесь нечего делать пожилому человеку со слабым сердцем.
Так и есть. Обманывает.
– Ладно. Мне нужно уехать. Через несколько часов вернусь.
Григорий поднимается на ноги, оставляет у меня на лбу легкий поцелуй и уходит.
Хочется плакать от бессилия. Медленно осматриваюсь. Наверное, я и впрямь под какими-то сильными препаратами: реальность воспринимается словно сквозь призму, мысли вялотекущие. Только не эмоции. Их сейчас глушат лекарствами, но я точно знаю, что позже они дадут о себе знать в уродливых сочетаниях, в кошмарах, панических атаках. Как и произошло после смерти Миши.
В палате появляется медсестра. Молча проверяет показатели на мониторе, вводит лекарство в капельницу.
– Я хочу посмотреть на себя в зеркало, – произношу уверенно.
Девушка, бегло взглянув на меня, делает вид, будто не услышала просьбу.
– Я хочу посмотреть на себя в зеркало, – повторяю тверже.
– Григорий Игоревич запретил.
Убито прикрываю глаза.
– Мало ли что он запретил! Принесите мне зеркало! И не смейте ему звонить.
На лице медсестры появляется озадаченное выражение. Она раздумывает с минуту, а потом выходит из палаты. Возвращается с небольшим зеркалом и садится передо мной.
– С руками очень плохо. Особенно с правой кистью. Она больше пострадала. Но вы сейчас находитесь в лучшем ожоговом центре. Врачи обязательно все исправят.
– На подбородке и щеках повязки. Ничего не видно. Там серьезные ожоги?
– Глаза не пострадали, это большое везение, чудо. Когда вы поступили, на вас была водолазка и куртка. Григорий Игоревич оперативно собрал бригаду врачей, было много шума. Все могло быть в разы хуже…
Шумно сглатываю, продолжая рассматривать свое отражение. Из-за ощущения стянутости на лице казалось, что я безнадежно изуродована, но это не так. Медсестра убирает зеркало, и я прикрываю глаза, фильтруя поступившую информацию. В мыслях сумбур.
– Какая кисть, вы говорите, пострадала больше всего?
– Правая, – произносит медсестра.
– У меня руки болят. И сама близка к истерике. – Почти не обманываю. – Можно какой-нибудь укол, чтобы обо всем этом забыть? Хоть ненадолго.
Хочется уснуть и не думать о произошедшем. Не представлять, на какую базу и зачем уехал Шахов, чем там будет заниматься.
– Конечно.
Медсестра вводит еще лекарство в капельницу. Через несколько минут я остаюсь одна. Из души, из сердца рвутся чувства. Но не могу дать им волю, иначе сломаюсь. Я толком от смерти мужа отойти не успела, как вляпалась по уши, заново влюбившись. И в кого? В Шахова!
Вероятно, из-за нашей связи в меня и плеснули кислотой.
