Комната окутана мраком, я сижу на полу среди разбросанных вещей, пока мгновения счастья, которые казались такими реальными, разбиваются одно за другим. Боль пронизывает насквозь, а в душе бушует метель чувств. Я была обижена на Мишу, но не желала ему смерти. Тем более чтобы к его гибели был причастен Шахов.
Все наши разговоры с Григорием, его намерения всплывают в памяти. Это похоже на удар молота, который раскалывает мой мир на куски. А ведь Шахов предупреждал, что уничтожит Мишу. Неужели таким гнусным и ужасным способом? Я думала, возмездие коснется репутации и свободы моего бывшего мужа, но не его жизни!
Слезы текут по лицу. Не могу поверить, что тот, кого я полюбила, тот, кто обещал мне счастье, мог стать убийцей. Не верю я в это! Однако внутри шквал эмоций – от ненависти к себе из-за собственной наивности до отчаянного желания понять, как это могло произойти.
Листаю новости. Кто-то из журналистов даже осмелился задать Шахову вопросы про смерть Миши и вызовы к следователю по этому поводу. На которые, естественно, Григорий ответа не дал.
Вечером, стоит Шахову переступить порог нашей с бабулей квартиры, боль становится еще невыносимее. Я ведь планировала на днях переехать к Григорию, ждала, когда станет получше и я смогу собрать вещи…
– Почему не отвечаешь на звонки, Агния? – интересуется Шахов, заходя в комнату.
Вспыхивает яркий свет. Я щурюсь и прячу от Григория заплаканное лицо. Легкие горят, веки опухли от слез.
– Вон в чем дело… – говорит он, видимо заметив вкладку с новостным сайтом, открытую на моем компьютере. – Еще раз решила оплакать его кончину? – Родной голос пропитан презрением.
Какой цинизм!
Требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки и озвучить то, что не дает покоя.
– Скажи, что ты этого не делал, – умоляю я.
Григорий молчит. В его взгляде ничего нет. Совершенно.
– Я думала, ты лишишь Мишу достатка, репутации, свободы в конце концов, а ты решил уничтожить его по-настоящему?
– Решил.
– И как? Стоило того? Я же не смогу теперь с тобой жить! – выкрикиваю ему в лицо.
– Успокойся. Эта новость не имеет к нам никакого отношения, – медленно произносит Шахов. – Каждый получил по заслугам. Смерть твоего мужа – закономерный конец. Какой и должен быть у подлецов.
– Считаешь, я так просто смогу забыть о том, что ты его убил?
Лицо Григория остается бесстрастным, но в глубине его глаз я вижу разочарование.
– Я тот, кем являюсь. Всегда таким был и ничего в себе менять не стану. Я честно сказал, что собираюсь сделать, и ты приняла этот факт, – чеканит он.
Не могу это слышать! Просто не могу! Я закрываю руками лицо и плачу, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Тело дрожит от слабости.
– Ты меня убиваешь сейчас своими словами…
– Спорно, Агния. Самая большая любезность, когда-либо оказанная человеку, – это когда, задав ему вопрос по тому или иному поводу, человека внимательно выслушивают и лишь потом делают выводы.
– Я спросила, ты ответил. Выводы напрашиваются сами!
– Ты же льешь слезы по подлецу, – говорит Шахов и выходит из комнаты, а следом и из квартиры.
Сначала кажется, что Гриша скоро вернется и скажет, что никого не убивал, но ничего не происходит.
Обнимаю себя заледеневшими ладонями и вжимаюсь в спинку дивана, глядя в одну точку. Реальность похожа на плохой сон. Сейчас проснусь… Вот-вот… Но я не просыпаюсь. И становится лишь хуже.
В спальню заглядывает бабушка, пытается выяснить, что стряслось, но, так и не получив ответа, оставляет меня одну.
С каждой новой секундой вслед за телом леденеет душа. Кто бы мог подумать, что все закончится именно так?.. Мне гораздо больнее, чем после фиктивной и настоящей смертей Миши. Будто сердце вырвали из груди, бросили на пол и беспощадно растоптали.
Плачу всю ночь, но легче не становится. Утро наваливается на меня грузом неотвратимой реальности. Из плюсов – бабушка больше не пытается узнать, что случилось. Судя по ее озабоченному виду, она и без меня это выяснила.
– Нужно поесть, Ася. Ты недавно после болезни, организм еще не до конца восстановился, – увещевает она, ставя на тумбочку тарелку с сырниками. – Хоть одну штучку.
На самом деле мне и не хочется восстанавливаться. Из головы не идет вчерашний разговор с Григорием.
– Бабуль…
– Не спорь, девочка моя. Надо. – Она берет вилку, отделяет кусочек сырника и подносит к моему рту.
Только сейчас осознаю, какая это роскошь, что обо мне есть кому позаботиться. Я не одна. Впрочем, как и моя любимая старушка.
– Я все знаю. Миша погиб. Теперь по-настоящему. Это, безусловно, больно, но однажды ты это уже пережила.
– Больно вдвойне, бабуль! Потому что это была не просто авария. Мишу заказали. И я даже знаю кто. Вот только как теперь быть, не знаю. – На глазах снова выступают слезы.
В своей голове я построила красивую и счастливую жизнь с Григорием, но в ней он не становился убийцей когда-то важного для меня человека. Не представляю, как о таком забыть. И нужно ли?
– Что ты такое говоришь, детка?.. – В голосе бабушки слышны надрыв, шок и неверие, но ее лицо остается непроницаемым.
