– Вот видишь. И им надо дать шанс. Мы не просим тебя в этом участвовать. Мы сделаем то, что должны и исчезнем. Ты останешься здесь и с тебя взятки гладки, а мы исчезнем. Я, в плавание, этот, – он мотнул головой в сторону опьяневшего приятеля- вообще, в другую страну свалит. Кто нас достанет? Даже если выйдут на нас. Но мы же сделаем так, что никто на нас бы и не вышел, правильно?
– Остановись. – Хмель мой почти прошел. Я вспомнил сон и мне стало немного страшно. – Не делай это. Так ты ничего не изменишь. Пойми. это другой уровень бытия. Это жизнь по другим законом. Пойми. Вы спасли мою жизнь потому что я верю вам и знаю вас, а те другие вас не знают и воспримут вас, как чужаков, желающих разрушить их жизнь, а это еще больше сплотит их с учителем. Пойми. – Все замолчали.
– И что? Ни чего нельзя сделать?
– Я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать, чтобы ты достиг то чего хочешь. Наверное, ты этого никогда не достигнешь потому, что это невозможно. Люди такие какие они есть и законы изменить нельзя, даже если ты знаешь их, и готов к действию.
– Он будет думать, что мы испугались. – Голос Ивана стал тише и спокойней.
– А я не согласен, – начал Павел уверенно. – Законы конечно не изменишь. И каждый идет своим путем, и мы его с его пути не сдвинем. А что, если наш путь заключается именно в этой попытке. Может в безнадежной, но в такой попытке, которую требует вся наша сущность, вся наша душа хочет попытаться что-то изменить, так почему я должен бояться нарушить чьи-то законы забыв про то что требует моя душа. Законы, в которые верит моя душа. Наши цели ведут к деньгам или славу мы хотим только… Нет. Тогда что нас останавливать, может только страх. Страх разрушить жестокий закон, про который мы знаем, что он для всех. А я против. И это и есть мой путь. Я с тобой Иван. И пускай он знает, что не его закон здесь.
– Что вы решили? –начал я после небольшой паузы.
– Не надо идти на подвиг, – обратился Иван к Валерке. – Ты прав, но не для геройского поступка все это.
– Ну, а зачем тогда? – Пытался еще что-то изменить я.
– А затем, что закон не такой как он рассчитывает и может все-таки что-то быть по-другому.
А потом был тот день. Самый тяжелый день в моей жизни.
С утра было солнце и подморозило. В воскресенье утром наша улица бывает почти пустой. Ни машин, ни прохожих, только звон да треск трамвая на повороте и туристы зевая начинают свое путешествие по городу у домика пролетарского писателя сейчас почти забытого. И то только летом, а сейчас поздней осенью, когда мы сели в Опель Ивана втроем то никого вокруг не было. Только серая машина с тонированными стеклами у обочины стояла с работающим двигателем, да парень в короткой куртке ждал, наверное, кого-то на углу. Я сидел на переднем сиденье рядом с Иваном, а Павел за мной что- то рассказывая и еще зевая, и ежась в холодной машине. Чтобы развернуться на другую сторону дороги наш опель остановился и краем глаза я заметил, как стоящий на углу парень шагнул с тротуара. Он скрылся позади машины со стороны Ивана и еще через пару секунд раздался хлопок и лобовое стекло передо мной стало кровавым и лопнуло от пробившей его пули. Иван повалился на руль тем местом где еще мгновенье назад было его лицо. Я увидел развороченную кость его черепа и ошметку кожи с его лица на своей руке. Я схватил его за плечо и краем глаза заметил Валерку который смотрел куда-то назад, а затем я услышал, как открывается задняя дверь и он вываливается наружу. Наша машина заглохла и дергая за ручку двери я увидел, как Павел бежит за отъезжающим, на полной скорости автомобиле. Вокруг опять стало тихо и пусто.
– Ваша история не закончилась и в этот раз? – Виктор разрушил стоявшую в подвале тишину. Хозяин, опустив голову, постукивал тупой стороной ножа о ребро узкого стола. Сергей тяжело вздохнул, набирая воздух чтобы что-то сказать, но на выдохе огляделся и передумал. Он ждал окончания истории, но та лишь сделала следующий поворот и скрылась от его любопытствующего взгляда где-то в тени их старой улицы.
– Вы хотите отомстить? – Виктору тяжела была здесь даже тишина. Весь этот длинный вечер он всей своей душой чувствовал, что эти люди уже обмануты. И эта необходимость иметь теперь к ним понимание и сочувствие, слушать их бесконечные интересные истории и даже просто пить за одним столом была не выносима. Если бы они вдруг показали бы свою слабость и глупость, то какое облегчение почувствовал бы он и помог бы и выслушал, и ободрил бы, а потом сделал бы то, что должен уже сделать. Сделал твердо с ощущением своей правоты.
