С Виктором Тсиба еще можно было как-то объясняться по-французски. С другими же пигмеями приходилось разговаривать через переводчика — Франсуа Мукаса, которого из-за его небольшого роста скорее можно было принять за пигмея, чем этих рослых и сильных людей. Но здесь, в лагере, пигмеи величали Франсуа почему-то «шефом». Спросил Франсуа, и он ответил: «Мой отец — шеф кантона, и все пигмеи, проживающие в этом округе, его «подопечные». Когда отсутствует отец, «шефом» пигмеи считают сына». Увлекшись, Франсуа продолжал рассказывать далее:
— Мой отец до сих пор собирает дань с пигмеев. Он приходит в пигмейскую деревню, садится в кресло на середине улицы и ждет. Мой отец никогда не зайдет в хижину пигмеев, это не позволяет этикет. К отцу подходят пигмеи, низко кланяются и преподносят подарки: яйца, кур, мед, шкуры зверей. Отец раздает им соль.
— Раньше пигмеи, — продолжал Франсуа, — сами носили дань моему отцу. И шли к нему не той тропой, по которой ходили все, а другой, кружной. По нашей тропе ходить им было запрещено. Тогда они нередко бесплатно работали на нашей плантации, а когда в деревне кто-нибудь умирал, пигмеи танцевали. Иногда они танцевали два-три дня подряд, без перерыва. Пигмеям запрещалось селиться вблизи нашей деревни. Теперь, после революции, пигмеи стали строить жилища около нашей деревни.
У пигмеев наибольшим авторитетом пользовался Жан Бомитете. Он был старше остальных. А тут как раз мне сообщили о его дне рождения. Я узнал об этом от Франсуа. Он заявил: «Сегодня вечером будет концерт пигмеев по случаю дня рождения Жана». — «Ну что ж, послушаем», — решили мы. Когда послышалась музыка, вышли из хижины и направились к музыкантам. Ярко светила луна. Палатки, хижины, деревья были озарены серебристым светом селены. Мерцали яркие, но редкие звезды, были видны незнакомые нам созвездия. Стояла великолепная тропическая ночь!
Оркестр состоял из трех инструментов: калебаса, гитары и куска бамбука. Калебас — выделанный из тыквы сосуд для воды. Гитара представляла собой кусок бревна, на нижней стороне которого были укреплены лианы толщиной в палец, с насечками в верхней части. А на верхней стороне бревна — дощечка, к которой крепились струны — тонкие лианы. Насечки на более толстых лианах служили для подтягивания струн. Калебасист, если так можно сказать, дул в калебас и ударял по нему палочкой. Гитарист перебирал струны палочкой. Третий музыкант дул в бамбук и ударял им о землю. Запомнилась игра на калебасе. Музыкант был весь в движении: он то наклонял голову, то поднимал ее. Временами все его тело словно охватывала судорога. На лице — полная отрешенность и капли пота, хотя ночь была прохладной. Остальные музыканты тихонько напевали: «А мама, а мама, а мама».
Вокруг музыкантов образовался круг слушателей. В круг вошла женщина, подошла вплотную к музыкантам, наклонилась над ними, что-то произнесла и стала танцевать в такт музыки.
На смену одной танцовщице выходила другая, третья, танцевали и парами. Их руки замысловато двигались на уровне груди, касались головы, ушей. Мне показалось, что со стройными телами пигмеек не гармонировали сильно развитые ступни ног. Да и как им быть маленькими, если женщинам каждый день приходится бродить по болотам и топям джунглей, таскать тяжести на голове!
Во время танцев танцовщицы и музыканты обменивались шутками. Так, 11-летняя Маргарита, дочь Луи Бунгу, подойдя к музыкантам, крикнула одному из них по-французски: «Шери» (дорогой) — и начала танцевать. «Шери» (дорогая), — донеслось ей в ответ. На смену ей вышла пиг-мейка, которая танцевала без огонька. Музыкант крикнул: «Я не женюсь на лентяйке». И женщина, обидевшись, покинула круг. Снова вышла женщина и крикнула музыканту: «Шери». — «Шери», — ответил он.
К иной танцовщице подходил кто-нибудь из зрителей и гладил ее по спине.
— Что это значит? — спросил Потапов.
— Это наивысшая похвала, — пояснил Франсуа.
В круг снова вышла Маргарита. Я отважился: подошел к Маргарите и погладил ее по спине. Многие закричали в восторге, захлопали в ладоши.
Франсуа добавил: «Чтобы похвалить танцора, надо потрепать его за бороду. А если он безбородый, надо взять немного земли и приложить к его щеке».
Как я уже говорил, Франсуа Мукаса считался здесь, на Бикелеле, шефом пигмеев. По обычаю, за такое зрелище Он должен был дать музыкантам деньги. В конце концерта Франсуа подошел к музыкантам, положил к их ногам несколько десятифранковых монет и… закружился в танце. Его танец, как нам показалось, был как-то не к месту. Поинтересовался, почему его вдруг обуяло веселье, и он ответил: «Я танцевал потому, что дал мало денег. Когда шеф совсем не дает денег или дает мало, он должен, по обычаю, станцевать сам, что я и сделал».
