Жила-была Одна Счастливая Женщина, хохотушка, хлопотунья, хозяйка – Три ха-ха, так ее называли подружки. Все любили ее, ее дом, уютную кухню, нелепейшую квартиру, забитую разномастной эклектикой из разных жизней, какие-то обрывки семейных слитых историй пялились косо со стен, валялись по углам, пылились на полках. Мужа любили как-то заодно – он к ней прилагался сразу, оптом, как пакет гречки к красной икре в продуктовом заказе советского времени. Милый, добродушный, близорукий – иногда снимал очки, протирал их суматошным движением, впадая в панику от полуминуты максимальной близорукости, но надев, немедленно расплывался в улыбке – чудный, чудный малый, говорили все. В доме ОЖ всегда были рады любому количеству гостей, там вечно кто-то жил, ночевал, останавливался, вписывался. Муж ОЖ так хотел быть рядом с ней, слитно и безраздельно, что смог убедить себя, будто это бесконечная невозможность побыть только с ней, в своей семье ему радостна – потому что ОЖ была очень заразительно и неделанно радостным, искренним человеком, она любила всех, всех жалела, никогда никого вслух не осуждала, сердилась смешно и коротко, пеняя сыну-первокурснику на продранные джинсы и потерянную трешницу, а мужу на выбитые зимой стекла на лоджии и сдохших с голодухи сомов-анциструсов в аквариуме. Надолго задержался при них бывший сослуживец мужа ОЖ – перекантовываясь между командировками жестоко заболел, был при смерти, но стараниями ОЖ был реанимирован, выхожен и оставлен при семье на правах старого друга, «верного помощника и советчика, единственного, в сущности, мужчины в доме». Друг воспринял свою роль ответственно и мрачно, ибо сметенный цунамической заботой ОЖ он, убежденный холостяк и вообще желчный персонаж, насмерть влюбился в жену своего сослуживца и поклялся себе быть при ней, пока не прогонит. ОЖ даже не очень льстила эта привязанность – она сочла ее такой же естественной, как все, что вокруг нее творилось по ее воле, она даже решила, что эта его преданная влюбленность – ее собственная прихоть, и так все и катилось дальше, легко, уверенно, весело, и долго могло бы еще катиться, пока не наступило очередное лето. Семейство полным составом плюс бабушки с одним дедом и братом деда съехало на дачу, ОЖ ведрами варила борщ, тесто для оладьев замешивала в тазу и выкатывала эту гору еды в сад на детской тачке, как Муми-мама. На выходные под конец июля ожидались очередные гости, приехал и сын, привезя с собой приятеля-старшекурсника, который мыкался по друзьям, пока закрыта общага, не желая обременять собой семейство, проживающее где-то в Белоруссии. ОЖ обозвала приятеля сын Грегорашем – очень он ей напомнил мальчишку из мультика в ее детстве, немедленно запрягла расслабленных бездельем студентов, гоняла их за водой на источник или за сепарированной сметаной в деревню. Муж ОЖ и его друг, пробавлялись рыбалкой, решали кроссворды, жестоко спорили о черных дырах во Вселенной, им было спокойно и нескучно, и только изредка верный остроглазый приятель мужа с недоумением поглядывал в сторону своего платонического предмета – ему все казалось, что что-то искрит в воздухе, что-то тревожное, неправильное в том, как ОЖ вечером поправляет перед зеркалом волосы, словно собирается выйти куда-то… Выходные прошли, уехали-приехали новые люди, и пролетел почти весь август, ночи были холодные и в меру звездные, роса выпадала большая и лежала тяжело и долго, электрички гудели призывно и напоминали о городе, о том, что скоро начнется новый год – ОЖ привычно меряла годы учебными, а не первоянварскими. Она энергично закрывала на зиму грибы, ягоды, овощи, делала заправку для супов и замораживала зелень. Друг мужа вдруг почувствовал себя обманутым, ему стало грустно и тоскливо, он все чаще ходил на почту, пытаясь по межгороду выговорить себе какой-нибудь очередной пункт назначения. Раз вечером, возвращаясь с почты, он увидел вдруг невозможную, совершенно выбивающуюся из его картины мира сцену – муж ОЖ, присев на корточки, прижимается к забору и смотрит в просвет между двумя штакетинами, долго смотрит, после чего сползает и трясется в безмолвных всхлипах, выдирая одной рукой траву, впиваясь всей пухлой вялой пятерней в землю так, что она набивается ему в завернутые манжеты рукавов… именно эти манжеты потом вспомнит друг, когда три месяца спустя получит телеграмму от сына ОЖ – отец бросился под машину. Прилетев на похороны, друг мужа не застал Три ха-ха дома – она уехала в Белоруссию с мальчиком, похожим на Грегораша, как сказала им обоим, сыну и мужу, – «навсегда и наконец-то».
