Самый простой и надежный путь, чтобы завязать в такой ситуации знакомство, — несколько слов благодарности за вкусный ужин и похвала искусству поваров. В ответ благодарные улыбки и неподдельный интерес к иностранцу, говорящему по-китайски. И, конечно, традиционные вопросы: кто? откуда? какие впечатления? Куда — не спрашивают, ясно и так. А дальше был эффект разорвавшейся бомбы, вызванный, однако, не появлением у подножия Эмэйшань русского — кого они здесь только ни встречали, — а сорвавшейся у меня с языка невинной фразой: «Фуданьский университет…» Заговорили разом, удивленно, обескураженно, торопливо. Еще бы: все те яства, которые столь скоро исчезали с моего стола, были специально приготовлены для «почетного гостя из Фудани», который, увы, «не объявился». И теперь этот «почетный гость» сидит за их столом. Чем было утешить искренне расстроенных этим казусом ребят? Только тем, что ужин и так был великолепен. В качестве компенсации получаю множество советов бывалых восходителей: в чем идти, где ночевать, что с собой брать.
Уже в темноте отношу вещи в камеру хранения, оставляя при себе лишь самое необходимое: документы, деньги, фотоаппараты. Но еще не до конца уверен, что буду делать завтра.
Поднимаюсь в пять часов, еще до того, как пронзительно пищит будильник. Будит шум: голоса, хлопанье дверей, бульканье воды в кранах. Постояльцы «Красной жемчужины» выступают в поход.
В «Чунцине» — основательно скроенном и прочном на вид микроавтобусе сычуаньского производства — мест немного, всего десять. Но еще троих, в том числе двух энергичных старушек с полными корзинами благовоний — то ли на продажу, то ли для каждого архата по палочке, — шофер усаживает на табуретки. Вот он где, мой восьмой юань.
До Цзеиньдяня, храма с названием несколько мрачноватым, ибо в переводе оно означает «Зал, где души умерших отправляются в рай», чуть более 50 км и 2,5 часа пути. Около часа едем по узкому гладкому асфальтированному шоссе, вьющемуся вдоль глубокого, усеянного огромными валунами русла горной реки. Воды в ней почти нет, лишь жиденький ручеек то появляется, то исчезает среди камней. Но можно представить, что здесь творится в пору таяния снегов или ливневых дождей, нередких на Эмэйшань! А потом на смену асфальту приходит грунтовка и начинается сущий ад, имеющий вполне конкретное название: ремонт дороги. Означает это аккуратно уложенную, но до невозможности ребристую каменную подушку, по которой, кряхтя, дребезжа, подпрыгивая. со скоростью унылого пешехода тащится автобус. У обочины виднеются орудия труда: совки, мотыги, плетенные из бамбука корзины и носилки. Единственная техника — простейшая камнедробилка. Рабочих еще не видно: трудовой день начинается немного позднее.
На всем своем протяжении дорога окружена плотной стеной зелени. По мере подъема к вершине меняется растительность: постепенно исчезают бамбук, субтропический кустарник, и на смену им приходят хвойные деревья. Где-то в середине подъема все склоны усыпаны белыми, желтыми, розовыми цветами рододендрона, богатством и разнообразием видов которого особенно славятся горы Эмэй. Даже в такую пасмурную, как сегодня, погоду они удивительно ярки и красочны.
Ближе к вершине накрапывает дождь. На автостанции у Цзеиньдяня — толпы туристов, осаждающих автобусы. Информация от них поступает неутешительная: вчера на Золотой вершине весь день была плохая погода и временами шел дождь. В таких условиях — ни чудесных пейзажей, ни восхода солнца. Погода на Эмэйшань непостоянна и своенравна, словно характер крутобровых красавиц. У подножия может светить солнце — как и было накануне, — а на окутанной облаками вершине рыдают дождевые тучи; на середине горы пасмурно, а над ее макушкой сияет бездонное небо. Остается надеяться, что мне повезет больше. По крайней мере до сих пор везло.
От Цзеиньдяня до Золотой вершины 6 км пути, в основном довольно крутых каменистых ступенек, под сенью безмолвных сосен забирающих выше и выше. Ближе к вершине сквозь туман натужно пробивается солнце. В его лучах бриллиантами играют запутавшиеся в паутине дождинки. Идти становится радостно и легко, ускоряю шаг, обгоняю неторопливо бредущих вверх путников, и вот я уже у цели.
Совершенно голое, если не считать явно не украшающих его строений, и после очаровательного лесного пейзажа какое-то неприютно-унылое бугристое плато площадью около 1 кв. км являет собой живущий энергичной и деловой жизнью поселок. Упираются в небо мачты радиоцентра, за невысоким заборчиком белеют приборы метеостанции, грудятся в неглубокой ложбине приземистые бараки, и над всем этим, на самой высокой точке, словно остов потерпевшего крушение в волнах житейского моря и выброшенного на высокий берег брига, смотрят вдаль пустыми глазницами окон серые стены полуразвалившегося каменного строения.
