Пока есть время, пытаюсь разобрать полустертую надпись на изъеденной временем каменной стеле. Более-менее отчетливо видна лишь дата — 1743 г. Наскоком текст не возьмешь, тут необходимы словари, время и скрупулезная работа. Но памятник, безусловно, интересен. Рядом — не покажут, не разглядишь — водяная мельница, примитивное сооружение в виде колодца, сложенное, видимо, в незапамятные времена. Нужда в ней давно отпала, а мельница осталась. Не знаю, что о ней думают жители деревни, а для историков и этнографов это ценный памятник материальной культуры мяо.
Наконец выясняется причина длительной задержки. Медленно и степенно из-за домов выплывают четыре девушки в национальных костюмах мяо (рис. 40). Одна — круглолицая хохотушка — никак не может сдержать рвущуюся на лицо улыбку, нарушая торжественность всей церемонии. Чистейшим серебром отливают массивные колье, цепи, браслеты, извлеченные, видимо, со дна покрытых пылью бабушкиных сундуков. Одежды действительно колоритны, свежи, изящны и выразительно контрастируют с обезличенной сине-зеленой посредственностью, в которую обряжена ныне подавляющая часть не только сельского, но н городского населения. Не только у меня, но и у сопровождающего нас фотографа из отдела культуры Тунжэни загораются глаза при виде этого великолепия. Оставалось только выразить благодарность и признательность людям, которые, не считаясь со временем и своими многочисленными заботами, сделали все, чтобы максимально удовлетворить любопытство заезжего гостя.
Настало время возвращаться, и, мне кажется, теперь уже все население деревни Бяньцян высыпало за околицу. Пусть мы не нашли пока общего языка, но у нас есть точки соприкосновения. Меня по-настоящему волнует не только героическое прошлое, но и многотрудное настоящее и, надеюсь, более счастливое будущее упорного, трудолюбивого и гостеприимного народа.
Возвращаемся в Чжэнда по гребню горы вдоль бывшей крепостной стены. Там, где раньше высились южные ворота крепости, каким-то чудом сохранилось несколько отшлифованных и плотно пригнанных друг к другу блоков, за которыми небольшой, до полутора метров высотой, вал из камней пополам с землей. А венчавший эти ворота камень с надписью «Цзуньхуа мэнь» («Ворота последовательных превращений») лежит ныне ступенькой лестницы деревенской лечебницы, столь же неуютного и запущенного здания, как и все остальные дома.
Начинает накрапывать дождь. «В Гуйчжоу, — гласит поговорка, — не бывает трех ясных дней, не найти трех ли (ли — 0.6 км.
Дождь разгулялся не на шутку. Однако собравшиеся у нашей машины жители Чжэнда не расходятся. Появление в их деревушке иностранца — такое редкостное событие, что о нем будут говорить еще очень и очень долго. До самой машины провожают нас руководители волости, а потом, прячась под зонтами, долго смотрят вслед удаляющейся «Тоете».
Возвращаемся в Тунжэнь уже в темноте, и тем неожиданнее было видеть у порога гостиницы поджидавшего нас секретаря Ху. Справившись о наших впечатлениях и нуждах, он тут же дал указание исправить розетку в моем номере, извинился, что из-за занятости не может уделить нам завтра своего внимания, пожелал спокойной ночи и распрощался.
После стольких положительных эмоций, обрушившихся на меня в этот удивительный день первого знакомства с настоящим Китаем, как тут было не пофилософствовать? Ли Мао оказывается внимательным слушателем и интересным, умным собеседником, когда я выплескиваю на него свои восторги вперемешку со взглядами на предмет китайской истории, национальной психологии, настоящего и будущего страны. Кажется, с его помощью и даже вопреки его исключительной осторожности я смогу кое в чем разобраться.
