Новое утро началось с крика петухов. Где они тут бродят, неужели во дворе гостиницы? Через тонкую пелену облаков пробивается солнце. День обещает быть ясным и жарким, не знаю только, во благо ли нам грядущая жара? В сопровождении Вана знакомимся с городом. Его опека кажется слегка назойливой, но что остается «дорогому гостю», кроме как упиваться своей «ценностью»?
Город Тунжэнь, как и следовало ожидать, маленький городок (если можно назвать маленьким населенный пункт с 60 тыс. жителей) с более-менее современно, т. е. безликими бетонными коробками, застроенной набережной Цзиньцзяна, тихой центральной улицей и разбегающимися от нее и городской площади узкими, кривыми переулками. В его окраске преобладают грязно-серый и сине-зеленый тона. Первый проступает с забрызганных грязью после ночного дождя бетонных и брусчатых мостовых, со стен окружающих нас старинных, а может, просто выглядящих старыми двухэтажных каменно-деревянных домов. Кое-где его разбавляют яркие пятна дверей и ставен цвета охры. Второй колышется шумной массой велосипедистов и прохожих, торговцев и покупателей, людей, занятых делом, и просто зевак.
Вливаемся в хаотически бурлящую толпу посетителей рынка, занимающего несколько изогнутых улочек, упрятанных под полупрозрачный полиэтиленовый тент. Конечно, он много беднее, чем шанхайские толкучки, и не столь экзотичен, как пестрый, многоцветный базар в Цзинхуне, но и в нем есть свое очарование уютной провинциальности и домашности. Рынок Тунжэни — своеобразное средоточие жизни небольшого провинциального городка, который, кстати, и статуса такого не имеет, а именуется
Торгуют корзинами и гвоздями, старыми журналами и самодельной бижутерией, перцем, птицей, мясом. Пожилой китаец с напряженным лицом, словно шалевый воротник, несет на плечах половину свежеразделанной свиной туши.
Но самый популярный сегодня на рынке человек — продавец крысиного яда. Правильно рассудив, что реклама — двигатель торговли, он отдается ей с подлинным энтузиазмом. Большой транспарант за его спиной сообщает, что лучший из всех ядов производится в его родной провинции Аньхой. Наглядно, в цвете и динамике, изображаются бедствия, приносимые урожаю и предметам домашнего обихода прожорливыми грызунами. У ног торговца бьет в барабан заводной барабанщик, а кучка дохлых, уже вкусивших его продукта крыс демонстрирует эффективность предлагаемого средства. Звонкий, радостный голос торговца разносится по улице; его одухотворенное, со скрытой лукавинкой лицо выражает восторг и упоение. Так и хочется назвать его художником, поэтом своего дела! Вокруг толпится народ, и я с трудом выбираю момент, чтобы сделать хотя бы один снимок.
Но явь тунжэньского рынка значительно разнообразнее, она демонстрирует и новые веяния, тенденции, настроения, проникающие сегодня в страну, пусть не в той степени, как в Гуанчжоу, Шанхай или Пекин, но все же достаточно зримо. На прилавках — цветастые платья и пользующиеся большой популярностью у молодежи вездесущие джинсы. Разносится по округе современная западная музыка, на перезаписи которой зарабатывает на жизнь счастливый обладатель японского «Шарпа». Стрекочут вынесенные прямо на тротуар швейные машинки. И здесь частный сектор все активнее пробивает себе дорогу.
Перед обедом Ван приносит приятное известие: нам дано добро на поездку к местной достопримечательности — горе Гуаньинь и пещере Девяти драконов.
С трудом дождавшись назначенного времени, усаживаемся в знакомую «Тоету». Почти час уходит на то, чтобы преодолеть 17-километровый участок пути. Узкая, хорошо укатанная дорога бежит по зеленеющей долине, петляет среди тяжеловесных, покрытых редкой растительностью волнистых гор, пристраивается к голубому Цзиньцзяну, повторяет изгибы его берегов и, наконец, скатывается к воде и упирается в паромную переправу. Знойный пыльный ветер пропитан специфическим запахом фекалий. Настало время весенней подкормки, а используемые в деревне главным образом натуральные удобрения издают не самый лучший аромат. Одни крестьяне, монотонно размахивая черпаками на длинных ручках, расплескивают пахучую черную жидкость по поверхности воды, заливающей рисопосадки, другие — в пути к своим неблизким участкам. Их босые, с закатанными по колено штанинами, облепленные высохшей и покоробившейся на солнце грязью ноги изящно пружинят в такт гнущимся под тяжестью деревянных бадей бамбуковым коромыслам.
