Рядом с выставкой еще более скромная, заваленная бумагами комната, в которой разместилось Управление по делам памятников материальной культуры Дали. Представляемся его сотруднику, невысокому и очень серьезному китайцу лет 55–60, который с видимым удовольствием делится своими познаниями о Ду Вэньсю, о сохранившихся следах восстания и тут же чертит подробную схему, как удобнее добраться до могилы мусульманского лидера, и даже предлагает свои услуги проводника, от которых мы вежливо отказываемся.
Могила Ду Вэньсю расположена в нескольких километрах к юго-востоку от Дали, вдали от асфальтированной трассы, и нам на себе приходится испытать все прелести разбитых сельских дорог. Но я забегаю вперед: сначала была пешеходная экскурсия в горы, к одному из самых старых буддийских храмов долины, храму Растроганных чувств (Гань-тунсы).
Сворачиваем с шоссе и, лавируя среди стихийно расположившихся на околице деревушки Гуаньинь торговцев зеленью, втискиваемся на узкую, явно не рассчитанную на современный транспорт улочку. На небольшом пустыре, исполняющем функции деревенской площади, оставляем бесполезные в дальнейшем велосипеды. Тут же не упускаем возможности понаблюдать за живой картинкой из далекого средневековья: на мощенном большими каменными плитами дворе обветшалого, полинявшего под дождями и солнцем деревянного храма идет молотьба. Две неопределенного возраста женщины в синих штанах и куртках и широкополых, закрывающих лица соломенных шляпах равномерно взмахивают древними сельскохозяйственными орудиями — цепами. Длинная деревянная рукоятка, к которой с помощью ремня крепится бамбуковая решетка, — это «техника», с помощью которой обмолачивают значительную часть урожая зерновых по сей день.
От храма начинаем долгий подъем в горы. Больше часа неспешно шагаем по извилистой, местами выложенной крупными плоскими камнями — в сколь давние времена мостили ее монахи и паломники — тропе, петляющей между усеянных валунами пустошей и разрезанных каменными межами полей, золотящихся колосьями весеннего урожая.
Потом поля кончаются, тропинка теряется в скудных травах раскинувшихся между полями и лесом лугов, и мы идем напрямую, ориентируясь на чуть заметную припухлость на резко забирающем вверх склоне. Наконец различаю затаившееся между вековыми деревьями красное пятно. Скользя, спотыкаясь и поругивая коварных монахов, карабкаемся по осклизлому после недавних дождей откосу и… упираемся в глухую стену. Вход, конечно, с другой стороны. Храм мало кто посещает, и не ведут к нему вытоптанные туристами просеки. Но для того чтобы сердиться или возмущаться, нет ни духа, ни желания. Дыхание захватывает от открывающейся отсюда красоты! Долина, озеро и примыкающие к нему с востока горы Цзицзушань как на ладони. Чистый, прозрачный воздух скрадывает расстояния и придает особую яркость палитре раскинувшейся у наших ног чудесной картины.
По желто-зеленому, сотканному из прямоугольников, квадратов, трапеций лоскутному одеялу долины в какой-то неуловимой последовательности разбросаны белые угловатые пятна деревень. На фоне обрамляющих Эрхай с востока голых и безжизненных, каких-то тоскливо-розовых гор синева озера ярка и выразительна. И над все этим — насыщенно-голубое небо. От сбившихся в плотный комок на вершинах Цаншани тяжелых серых туч время от времени словно бы нехотя открываются невесомые, чуть прихваченные румянцем белые облака, лениво и важно проплывают над долиной, озером и скрываются за далеким горизонтом.
А Лазоревые горы сохраняют при этом нахмуренный и угрожающий облик. Их вершины укутаны пеленой свинцовых туч. По ущелью, словно исподтишка подбираясь к благодатной долине, крадется мглистый грязно-серый туман. Карабкающиеся к небу лесистые склоны неодобрительно и сурово смотрят из-под косматых бровей на раскинувшийся у их ног беззаботный и радостный мир. Цаншань — верный и надежный страж Дали, защищающий долину не только от холодных западных ветров, но и от непрошеных гостей. А монахи, строившие храм, не только понимали толк в красоте, но и умело заботились о своей безопасности: подобраться к их обители незамеченными практически невозможно, а уйти из нее в горы, раствориться в чащобах окружающих лесов — минутное дело. В давние смутные времена это была совсем нелишняя предосторожность.
История Ганьтунсы насчитывает целое тысячелетие. Не сосчитать, сколько монахов и буддистов-мирян, стремившихся к буддийским святыням Дали, останавливались на отдых в его гостевых кельях. Одним из самых известных постояльцев храма был опальный минский сановник, литератор и поэт Ян Шэнь (1488–1559), осмелившийся напомнить императору Шицзуну о необходимости блюсти «ритуал и церемонии» — предписанные правителю конфуцианством нравственные принципы — и отправленный за это в ссылку в далекую Юньнань. Очарованный открывающейся от стен Ганьтунсы панорамой, Ян Шэнь надолго обосновался в угловой башне храма, где написал немало наполненных восторгом от красоты Дали стихов.
