— Я все время пропускаю ужин, — продолжает Джейн, — но раньше меня ни разу не били. Черт, да ни одна моя выходка не заставила вас и глазом моргнуть. — Она зло усмехается. — Почему все по-другому, когда она со мной? Потому что ты боишься потерять ту, кто имеет для тебя значение?
— Ты можешь сама о себе позаботиться! — выпаливаю я.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Однажды ты ее уже отпустила! — Теперь я кричу в полный голос. — Ты видела, как она вышла за дверь!
Глаза у Джейн расширяются. Она подходит ко мне так близко, что я ощущаю, насколько дочь выше меня. Она поднимает руку, и на мгновение мне кажется, что она собирается дать мне пощечину. Вместо этого она указывает на Джули:
— Вини меня, если хочешь, но не забывай: она стоит вон там. Можешь задать ей любые вопросы.
Мой взгляд следует за ее указующим перстом, и только тут я замечаю, что волосы Джули, мокрые и прилипшие к голове, как и у Джейн, но уже начинающие сохнуть, похожи на красную шапочку из коротких перьев, которые торчат в разные стороны, и на мгновение теряю дар речи.
— Я же говорила, что она взбесится, — бросает Джейн, заметив мою реакцию, но теперь никто не обращает на нее внимания.
— Прости, — шепчет Джули.
— Зачем… — Я делаю шаг к Джули, протягиваю руку и осторожно касаюсь ее виска, где раньше были длинные светлые волосы с серебристым оттенком.
Я взъерошиваю, тяну красные пряди, проверяю, настоящие ли они. Потом начинаю плакать. Ничего не могу с собой поделать.
— Просто не верится, — говорит Джейн. — Ведь это она сегодня ушла из дома, никому не сказав, куда собралась. Это она исчезла. Не я. Не я!
На безымянном пальце ее левой руки болтается какая-то повязка. Зная, что никто не попытается ее остановить, Джейн, громко топая, бросается вверх по лестнице и хлопает дверью в свою комнату. Джули подходит ко мне, медленно, шаг за шагом пробираясь сквозь мое горе, как через стремительный поток, будто боясь потерять опору и быть унесенной волной. Вид у нее такой, словно она потеряла больше детей, чем я могу себе представить.
Однажды мама дала мне пощечину.
Летом, после пятого класса, Энджи пригласила меня провести летние каникулы с ее семьей в Нортист-Харборе. Моя мать, которая имела стойкие стереотипы насчет воспитания девочек, неохотно согласилась. Я выросла из своего купальника, и мы отправились покупать новый. Это была пытка. Мать стояла позади меня в углу примерочной, хмуро наблюдая, как я натягиваю очередные купальные трусики на свои уже вполне сформировавшиеся бедра. Комплект, который мы наконец выбрали, был в горошек, с пышной юбочкой, которая свисала почти до колен, на вырост, хотя к тому времени я уже год как остановилась в росте.
В первый день моих каникул Энджи скорчила гримасу при виде уродства в горошек и сказала: «Вот, выбери один из моих старых купальников». Она открыла ящик, полный бикини, которые мама не разрешала мне даже снимать с магазинной стойки. Я примерила трикотажный комплект с верхом на бретельке через шею и расшитыми бисером завязками на бедрах. Завязки брякали, когда я двигалась. Энджи оценивающе посмотрела на меня и проворчала: «Теперь я вижу, как он должен выглядеть в идеале». В ее голосе звучала легкая зависть, хотя это у нее был загородный дом в Нортист-Харборе, а у меня — мать-католичка.
Целых десять дней мы играли в тетербол и пинг-понг, бегали к старенькому автомату с содовой и кока-колой, рассказывали друг другу страшные истории о привидениях, лежа под одеялом с фонариком. В конце каникул я вернула Энджи ее бикини, но не подумала о том, что загар у меня на теле повторяет линии купальника. Однажды, когда я переодевалась, вошла мать — как всегда, без стука.
Когда я заплакала от пощечины, она закричала: «Ты хоть соображаешь, о чем думали мужчины при виде тебя? Соображаешь?!»
Я ей не поверила. Что тут такого? Это же просто тело. Но когда лето закончилось, я обнаружила, что для мальчиков в школе, для мужчин на улице, для любого, кто смотрел на меня, тело представляет собой нечто большее; оно как открытая книга, полная ужасных секретов, непристойный журнал, который каждый может пролистать. Мама больше никогда меня не била, но я возненавидела ее за то, что она оказалась права.
