Моя мать не дожила до того момента, когда Джули округлилась, до того, как у меня впервые замерло сердце, когда я взглянула на свою дочку по-новому и вдруг поняла, что она становится женщиной. Я вспомнила мальчишек, которые норовили засунуть мне карандаш под юбку, когда я поднималась по лестнице, вспомнила мужчин, пялившихся на меня на автобусной остановке, гудки на улице, ехидные замечания. Я вспомнила, что как-то раз в восхитительном одиночестве читала книгу — трава приятно покалывала коленки, солнце грело голые плечи под спущенными бретельками сарафана, — и вдруг поняла, что уже не одна: ко мне подошел мужчина, которому я постеснялась показать свой страх, и предложил намазать мне спину солнцезащитным кремом. Когда смотришь на свою дочь, все эти воспоминания возвращаются, всплывает каждый эпизод, когда тебя захлестывала волна стыда и страха, только теперь все это происходит не с тобой, все это происходит с телом, которое ты ощущаешь почти своей собственностью, но оно не принадлежит тебе, так что нет никакой возможности защитить его.
В тот давний момент у меня действительно замерло сердце. Я боялась за нее, боялась ее. Я затаила дыхание и подумала, что скоро моим страхам придет конец: став подростком, Джули поумнеет. Как и я.
Но она не успела.
— Как ты могла! — Том никогда еще так не злился на меня. И хотя муж наклоняется, чтобы заставить меня посмотреть ему в глаза, он все равно возвышается надо мной. — Мы так не поступаем, Анна. Мы не бьем наших детей.
— Ты испугался не меньше моего.
— Мне все равно, насколько ты испугалась, — говорит он, с каждой секундой становясь все более грозным. — Мы же договаривались: никогда в нашем доме не будет такого. Мне хватило этого в доме родителей.
— Кстати, а как поживают твои сестры, Том? — спрашиваю я, внезапно поднимая на него глаза.
— До смерти боятся отца! — огрызается он. — И, вероятно, их мужья тоже. Ты этого хочешь?
— А скольких из них похитили и продали по сходной цене? — кричу я. — И скольких из них насиловали каждый день в течение восьми лет?
— Анна…
— У твоего отца они были в безопасности, Том! И остались в безопасности!
Он тычет пальцем мне прямо в лицо и с дрожью в голосе цедит каждое слово:
— Если ты думаешь, что я чувствовал себя в безопасности, когда рос с отцом, ты ни черта не знаешь о безопасности!
Но сейчас я уже не в силах рассуждать здраво. Крик надорвал мне горло, и я не могу издать ни звука. Мне кажется, я всхлипываю, но потом понимаю, что просто задыхаюсь, хватая ртом воздух. Кружится голова, в глазах темнеет. В следующую минуту сознание возвращается. Я стою на том же месте и прижимаюсь к груди Тома. Он словно заново дарит мне возможность дышать, и что-то большое и черное, душившее меня изнутри, растворяется в обычных слезах.
— Почему она так поступила? — спрашиваю я, всхлипывая. — Ну почему?
— Ты же знаешь Джейн, — оправдывает Том дочь. — Она потеряла счет времени. А Джули, думаю, просто чувствовала себя запертой, как в ловушке, вот и обрадовалась свободе. Ты же знаешь, через что ей пришлось пройти. — Том вздрагивает и глубоко вздыхает. — Я тоже испугался, как и ты, и тоже злился. Но теперь, когда мы знаем, что все обошлось, честно говоря, я думаю, что девочкам было полезно немного побыть вместе.
— Я про ее волосы.
Том отпускает меня, делает шаг назад и недоуменно смотрит мне в лицо:
— Ты серьезно?
Я знаю, что он старался поддерживать Джейн все эти годы, преодолевал препятствия, которые она устраивала, чтобы держать нас на расстоянии, в то время как я предпочитала верить, будто она не нуждается во мне. Но Джули — как он с ней справляется? Как у него до сих пор сохранилась связь с ней? Как Том догадался подойти к Джули и прижать ее к себе, когда я ринулась к Джейн и сделала то, что сделала?
— Они мне как чужие.
Он смотрит на меня с недоверием:
— Анна, так кажется всем матерям девочек-подростков.
Но Джули, как напомнила мне Кэрол Морс, уже взрослая. Том не знает о Кэрол Морс и о выкидыше, об Алексе Меркадо и конверте. Том не смотрит Джули в глаза и не задается вопросом, тот ли оттенок голубого был у ее глаз, и не думает: «А я заметила бы разницу?»
Я могла бы рассказать все Тому, но именно я отравила наши отношения, за что нас до сих пор наказывают. Что может быть лучшим подтверждением моего кощунства, как не это ужасное чувство, что я не узнаю собственных детей, выгоняю их из гнезда, потому что у них неправильный запах, бью их, когда хочу поддержать, и все потому, что они исчезают в любое время дня и ночи, и неизвестно, как они будут выглядеть, когда вернутся?
— Ты прав, — говорю я. — Я знаю, что ты прав.
