– «Упадок и разрушение Римской империи»? – спросила миссис Торнбери. – Чудеснейшая книга, я знаю. Мой дорогой отец всегда нам ее цитировал, в результате чего мы дали себе слово не прочесть из нее ни строчки.
– Гиббон, который историк? – вступила миссис Флашинг. – Я связываю с ним счастливейшие часы в моей жизни. Мы любили читать Гиббона лежа в постели – помню, об избиениях христиан, – когда нам уже полагалось спать. Это не шутка – читать такую толстую книгу, текст в две колонки, при свете, проникающем через щелку в двери, да еще от ночника. К тому же ночные бабочки – полосатые, желтые – и мерзкие майские жуки. Луиза, моя сестра, хотела, чтобы окно было открыто. А я – чтобы закрыто. Каждую ночь мы дрались насмерть из-за этого окна. Видели, как ночная бабочка погибает в ночнике? – спросила она.
И опять беседа была прервана. Хёрст и Хьюит показались в окне гостиной и затем вышли к чайному столику.
Сердце Рэчел быстро забилось. Она почувствовала, как все вокруг приобрело необычайную глубину и четкость, как будто при появлении молодых людей с поверхности предметов слетел некий покров. Однако приветствия прозвучали вполне обыденно.
– Простите, – сказал Хёрст, поднимаясь со стула сразу после того, как сел. Он сходил в гостиную и вернулся с подушечкой, которую аккуратно подложил под себя. – Ревматизм, – сообщил он, усаживаясь во второй раз.
– Это после танцев? – спросила Хелен.
– Стоит мне физически устать, за этим всегда следует приступ ревматизма. – Он резко выгнул назад кисть руки. – Прямо слышу, как трутся друг о друга мои отложения солей!
Рэчел посмотрела на него. Ей было смешно, и в то же время она испытывала почтение: верхняя часть ее лица смеялась, а нижняя изо всех сил старалась сдержать смех.
Хьюит подобрал с земли книгу.
– Нравится? – спросил он вполголоса.
– Нет, не нравится, – ответила Рэчел. В самом деле, она полдня пыталась читать эту книгу, но почему-то все великолепие, в котором Гиббон предстал поначалу, угасло, и Рэчел, как ни старалась, не могла уловить смысл. – Она раскручивается, раскручивается, как рулон клеенки, – рискнула Рэчел. Эти слова предназначались одному Хьюиту, но Хёрст вмешался:
– Что вы хотите сказать?
Рэчел тут же устыдилась своего сравнения, потому что не могла обосновать его трезвой критикой.
– Если речь идет о стиле, то он, вне всяких сомнений, совершенен и не знает равных, – продолжил Хёрст. – Каждая фраза фактически идеальна, и острота ума…
«Уродливая внешность, гадкие мысли, – подумала она вместо того, чтобы думать о стиле Гиббона. – Да, но зато мощный, пытливый, упорный ум». Она посмотрела на его крупную голову с непропорционально большим лбом, в его проницательные и строгие глаза.
– Отказываюсь от вас, отчаявшись, – сказал он полушутя, но Рэчел восприняла это всерьез и почувствовала, что ее ценность как человека уменьшилась, потому что она не восхищается Гиббоновым стилем. Остальные в это время беседовали о местных деревнях, которые миссис Флашинг следовало посетить.
– Я тоже в отчаянии, – резко ответила Рэчел. – Как вы можете оценивать людей по их уму?
– Вы, наверное, заодно с моей незамужней тетей, – предположил Сент-Джон в своей насмешливо-бодрой манере, которая всегда раздражала собеседника, потому что заставляла его чувствовать себя неуклюжим и слишком серьезным. – «Будь добродетельна, о дева…» Я считал, что мистер Кингсли [47] вместе с моей тетей устарели.
– Можно быть хорошим человеком, не прочитав ни единой книги, – упрямо сказала Рэчел. Ее слова прозвучали примитивно и глупо, сделав Рэчел беззащитной для насмешек.
– Разве я это отрицаю? – спросил Хёрст, поднимая брови.
Неожиданно в разговор вступила миссис Торнбери – то ли потому, что в ее роль входило смягчать шероховатости, то ли в силу ее давнего желания поговорить с мистером Хёрстом, поскольку во всех молодых людях она видела своих сыновей.
– Я всю жизнь прожила с такими людьми, как ваша тетя, мистер Хёрст, – сказала она, наклоняясь вперед на стуле. Ее карие беличьи глазки заблестели даже ярче обычного. – Они никогда не слышали о Гиббоне. Их заботят лишь их олени и крестьяне. Это крупные люди, которые смотрятся в седле так же славно, как смотрелись, наверное, всадники в эпоху великих войн. Можете говорить о них что угодно – что они животные, что они неумны; они не читают сами и не хотят, чтобы это делали другие, но они принадлежат к разряду лучших и добрейших людей на этом свете! Вас удивили бы истории, которые я могла бы рассказать. Вам, вероятно, и невдомек, какие романтические сюжеты разворачиваются в глубинке. Я считаю, что именно в среде этих людей родится второй Шекспир, если он вообще родится. В этих старых усадьбах, среди известковых холмов…
