— Ну, а что вы скажете теперь? — спросил следователь, предъявив Душкину записку Буткевича, в которой тот, принося тысячу извинений за причиненное беспокойство, просил выдать следствию брошь.
— Скажу все то же, — продолжал, не моргнув глазом, Душкин. — Никакой броши гражданину Буткевичу я не продавал. Он все врет!
Следователь пригласил на допрос Любовь Исидоровну. Было сделано так, чтобы она не могла встретиться со своим мужем и договориться. Но такая предосторожность была даже излишней. Любовь Исидоровна и не думала говорить неправду. Она сразу же рассказала следователю, что Буткевич купил у них брошь за 1800 рублей, причем деньги вручил ее мужу в два приема. Потом она представила следователю и брошь — золотую, с сорока двумя бриллиантами и двумя жемчужинами.
Вот вам два человека, муж и жена.
Но вернемся к ксендзу Яну Буткевичу. Известно, что в своих проповедях он призывал к кротости и смирению, порицал мирские пороки, в том числе такие, как алчность и стяжательство. Однако сам он не знал меры обуявшим его страстям.
Правосудие назвало его преступником и направило в исправительно-трудовую колонию.
Осенний дождь зарядил, как видно, на всю ночь. Колхозный сторож нахлобучил поглубже шапку, поднял воротник. Под ногами хлюпало, сверху непрерывно лило, и даже закурить папироску, с которой, как известно, веселее проходит время, было невозможно: табак и бумага мгновенно пропитывались влагой.
Был поздний час, во всех домах погасли огни. Деревня, носившая название Поташня, погрузилась в сон. Изредка налетал ветер, раскачивал вершины деревьев. Сторож прислонился спиной к стене скотного двора, который он охранял, и подумал: «До первых петухов еще не скоро. Да и светать нынче начинает поздно». В этот момент сквозь шум дождя послышались шаги. Кто-то шел к скотному двору, точнее, подкрадывался, так как шаги были осторожные, не очень уверенные. Какому человеку понадобилось в такую пору направляться сюда и с какой целью — было непонятно. Свой сюда не пойдет да и красться не станет. Значит, это чужой, злоумышленник!
Скотный двор находился на самой окраине деревни. Если и звать на помощь, никто не услышит. Ружья у сторожа не было. Вооружен он был только палкой, а от нее проку немного: разве лишь ребятишкам грозить! И хотя старику сторожу стало жутковато, он тем не менее громко крикнул в темноту:
— Кто тут?
Молчание. Шаги утихли. Неизвестный, видно, притаился. Замер. Замер и сторож.
— Кто идет? — повторил он через некоторое время и, не получив ответа, сделал несколько шагов вперед.
Тотчас полыхнула вспышка и грохнул выстрел. Стреляли по сторожу. Пуля пролетела поверх его головы, чуть было не задев шапку. Сторож охнул, схватился двумя руками за шапку, присел. Следующего выстрела не последовало. Злоумышленники, видно тоже напуганные, скрылись.
С трудом дождался сторож наступления утра. Рассказал обо всем, что случилось, колхозникам. Те походили, побегали вокруг скотного двора, по никаких следов посещения ночных гостей не нашли. В конце концов пришли к выводу, что это, наверное, кто-нибудь из местных парней «озорует»: вздумали подшутить над стариком и напугать его. На том и порешили.
Кое-кто стал уже забывать про эту историю, как вдруг то же самое повторилось в соседней деревне. На этот раз злоумышленники подкрадывались к риге, в которой находилось колхозное зерно. Женщина сторож заметила их и подняла тревогу. Кладовщик Ефремов устремился в погоню за неизвестными, но те выстрелили. Кладовщик в замешательстве остановился, а злоумышленники тем временем скрылись.
Была ночь. Осень. Шел дождь. Искать в лесу вооруженных людей в такую пору бессмысленно. Их каждое дерево спрячет, а преследователей выдаст свет фонаря, который им надо взять с собой. Утром же никаких следов не осталось.
Все это происходило в первые послевоенные годы на Псковщине. Побывавшие здесь немецкие оккупанты разорили этот край дотла. С трудом восстанавливали колхозники свои хозяйства. У людей не осталось ничего — ни коровы, ни лошади, ни телеги, ни плуга. Всем надо было обзаводиться заново. Государство помогало семенами, скотом, инвентарем. И все же, особенно в первый год после освобождения от гитлеровских захватчиков, колхозам приходилось туго. В деревнях оставались только женщины, дети да старики. Они вручную сеяли, пахали и убирали урожай. Шла упорная борьба за каждый килограмм зерна, картофеля, за каждый литр молока. И вот в такое тяжелое время кто-то повадился совершать у колхозников кражи.
Было замечено, что они происходят преимущественно в одном и тот же районе. Исчезали то хлеб, то овца, то домашняя птица. В одной из деревень прямо с тока ночью украли ни много ни мало 10 пудов зерна пшеницы и ячменя. Через несколько дней в другой, соседней, деревне пропали две овцы, принадлежавшие колхознику Кустову: они не вернулись с пастбища. Уж до чего было жалко Кустову овец — это был единственный скот, которым он владел в ту пору, а ведь у него семья, дети.
Особенно много краж происходило летом и осенью.