Шумно, да. Я фиксирую шум из распахнувшихся створок – голоса, позже гул поездов, разговоры. В метро время тоже идёт по-другому: торопливо, неравномерно, как уставший человек, который то бежит, то стоит в растерянности.
Он пересекает лязгающий дверцами турникет, спешно приложив карту к валидатору. Внизу платформа переполнена людьми. Толпа, словно живой организм, двигается вокруг него, сжимает незримыми силками.
Маркин останавливается у края и запускает руки в карманы. Я ощущаю его страх, передаваемый через короткие опасливые прикосновения. Но сам остаюсь равнодушным. Во взгляде моего нынешнего хозяина чувствуется напряжение, он постоянно осматривается по сторонам: за ним ли идёт этот парень с кофе в руках? или эта женщина в строгом костюме и в очках в квадратной оправе? Он вытирает пот со лба рукавом рубашки.
Из тоннеля с характерным шумом и стуком выкатывает серый с синими полосками вагон метро. Он приносит с собой мощный порыв ветра, который остужает горячее лицо Маркина. Двери открываются, и Алексей ныряет в сопротивляющуюся его движению толпу. Ему кричат вслед, толкают, оскорбляют. Маркин не замечает. Он уже добрался до заветного металлического поручня и вцепился в него, как в спасательный круг. Теперь он всматривается в лица людей, пытаясь различить хоть какие-то нотки интереса к его персоне.
Двери захлопываются, и Алексей позволяет себе расслабиться. Я отмечаю, как отцепилась от поручня его рука – несмело, будто готовая в любой момент вернуться в исходное положение. Я фиксирую его мысли – он думает, что теперь на него не выйдут.
Я чувствую, как толпа постепенно расступается и сквозь людской поток пробираются двое. Их лица спокойны, даже слишком, будто погоня лишь часть их повседневной рутины.
Маркин замечает преследователей, и рука предательски скользит в карман, за мной. Он уже не сомневается в своих действиях, как в первый раз, делает всё легко и быстро. Я чувствую слабое колебание времени.
Откат. Тридцать секунд.
Раздётся звуковой сигнал. Маркин резко протискивается мимо стоящей у выхода тучной женщины с большим пакетом из супермаркета и выскакивает на платформу за мгновение до того, как створки вагона с лязгом закрываются.
Гул отъезжающего поезда – свидетель его триумфа. Он снова переиграл преследователей – Маркин видит их в последний момент, спешащих по вагону. Он понимает, что может выживать, если будет использовать меня.
– Это всего лишь время, – шепчет он, пробираясь сквозь изменившуюся за время отката толпу. – Я всего лишь спасаю себе жизнь.
Он пытается себя в этом уверить, но вместе с тем, я ощущаю, как ему начинает нравиться власть над самым сокровенным в жизни человека – временем. Что бы не случилось, он всегда может повернуть время вспять на тридцать секунд, на пять минут, на час – и всё в его жизни изменится.
Вот только время уже изменилось само по себе. Частые, пусть и короткие манипуляции с ним, откладывали отпечаток и на мне. Я чувствовал, как в таймлайне появляются крохотные трещинки и сквозь них просачивается нечто опасное для этого мира…
Москва гудит над нами, но теперь в этом гуле слышится другой оттенок – как если бы сама реальность понимала, что что-то идёт не так.
Маркин заходит в поезд, который едет в другом направлении и садится на свободное синее кресло.
Поезд мчится вперёд. Люди вокруг Маркина шевелятся, смотрят в телефоны, беседуют. Вся эта суета – лишь шум для нас. Он не отводит взгляда от окна, где светильники на тоннельных стенах мелькают, будто отсветы исчезающих секунд.
Он всё ещё держит меня в руке, спрятав в кармане куртки, будто близость успокаивает его. Я фиксирую дрожь в пальцах – от усталости, страха или, возможно, осознания, что каждый раз, когда он обращается ко мне, мир немного рушится.
Когда поезд останавливается, Маркин выходит вместе с толпой. Ему нужно запутать следы. Он понимает, что метро дало ему лишь временную передышку. Выйдя на улицу, он втягивает воздух, пропитанный запахами горячего асфальта и летней пыли. Москва вокруг кажется слишком большой, чтобы быть безопасной, и слишком маленькой, чтобы в ней спрятаться.
Он шагает в переулок, окружённый домами, чьи стены, казалось, впитывали истории всех, кто здесь проходил. В одном из них он мог бы исчезнуть, раствориться, но судьба двигает его вперёд.
– Что же мне делать? – спрашивает он у меня.
Я не могу ему ответить, а Москва всегда глуха к вопросам. Его мысли невольно возвращаются к Ледышкову.
– Он знал, что делал? – шепчет Маркин, сжимая меня сильнее. – Или… знал только наполовину?
Я фиксирую каждое слово. Ледышков тоже говорил со мной, но его слова были другими. Полными сомнений, гнева, но иногда – нежности. Чувства людей оставляют следы, даже если они этого не хотят.
Маркин пробирается дворами, игнорируя широкие проспекты и открытые пространства парков. Он всё время смотрит по сторонам, будто загнанный зверь. И всякий раз шаги заставляют его оборачиваться. Вздрагивать от шороха прохожих голосов.