Усевшись на жесткое сидение, я попытался расслабиться, но продолжал автоматически фиксировать все повороты автомобиля. Машина выехала с территории аэропорта, проехала несколько километров по новой дороге, связывающей его с Ленинградским шоссе, и помчалась по нему в город. Почти нигде не притормаживая и не останавливаясь, она быстро добралась до центра, и, сделав крутой поворот, остановилась. «Площадь Дзержинского, – подумал я про себя, – нас привезли в КГБ». Послышался скрип раздвигавшихся ворот. Машина проехала еще несколько десятков метров и остановилась. Водитель заглушил двигатель. Дверь машины открылась, и нас ввели в подъезд. Без всяких разговоров нас развели по одиночным камерам и оставили одних. Я огляделся по сторонам. Железная кровать без матраса, маленький столик, унитаз, умывальник – все примерно на девяти квадратных метрах. Под потолком забранное решеткой окно, через которое пробивался слабый свет. Я снял плащ, сложил его несколько раз и положил на сетку кровати в качестве подушки. Потом лег и закрыл глаза. Внутренняя тюрьма КГБ – место, пользовавшееся самой дурной славой еще в те времена, когда я жил в Москве. Здесь можно остаться до конца дней. Собственно, и число этих дней теперь могло отмеряться только тюремщиками. Неужели нам суждено исчезнуть из жизни наших семей так же, как семнадцать лет назад мы исчезли из жизни своих родителей. Надо не поддаваться отчаянию, беречь силы и искать выход из положения. Я попробовал уснуть, но услужливая память стала преподносить мне сюжеты из тюремной жизни моих предков. Камеры, в которых они оказывались, были много хуже моей.
Оптимизм этим картинам добавляло лишь то, что моим предкам удавалось выйти из заточения. Иначе они не смогли бы зачать своих детей, через которых дошли до меня их воспоминания.
Все же я заставил себя заснуть и проснулся лишь от лязга входной двери. Мне принесли в полиэтиленовом пакете бритвенные принадлежности и смену белья из моего кейса. Кроме того, на стол поставили миску с кашей и куском хлеба. Я уже достаточно проголодался и решил не капризничать, как в самолете. В камере зажгли свет, а за окном стало совсем темно. Надо было снова ложиться спать. На этот раз заставить себя заснуть было еще труднее. Сон не шел. В голове роились тревожные мысли. Майкл тоже терзался, не зная, что делать. Мы, как могли, поддерживали друг друга. Обсуждая сложившуюся ситуацию, мы решили строго придерживаться той позиции, что заняли с самого начала. А пока соблюдать режим дня, делать гимнастику, не давая себе потерять спортивную форму.
Трое суток нас никто не беспокоил. Три раза в день нам приносили скудную еду, и это было все общение с внешним миром. Только на четвертый день нас вызвали на допрос. В кабинете, куда нас привели, за столом сидел полковник. Еще двое в штатском сидели в стороне от стола. Для нас были поставлены стулья напротив половника. «Ого, уровень приема повышается», – прокомментировали про себя мы с Майклом. Полковник заговорил на русском, и мы сделали вид, что ничего не понимаем. Однако полковник продолжил свою речь, не обращая на нас внимания: «Вы можете делать вид, что не знаете русского языка, но, думаю, вы его сразу вспомните, когда посмотрите вот на это». Он протянул каждому из нас по паспорту. Раскрыв свой экземпляр, я увидел в нем собственную фотографию более чем двадцатилетней давности. Это был тот самый паспорт, который я сдал на хранение при получении служебного паспорта для выезда за границу, в ГДР. Какой поворот событий!
– А теперь посмотрите на это, – сказал полковник, и взял со стола тонкую серую папку.
Я сразу узнал ее, хотя видел лишь однажды, почти тридцать лет назад в кабинете Генерала, где он фактически принудил нас подписать бумаги о согласии работать на его ведомство и обязательство о неразглашении государственной тайны. Тогда Генерал обещал в случае своего ухода от дел либо уничтожить папку, либо передать ее своему преемнику. Что же произошло при его бегстве отсюда на самом деле, оставалось неясным. За многие годы нашей совместной с ним жизни в ЮАР нам ни разу не пришло в голову узнать о судьбе папки. Мы просто не задумывались об этом, считая, что все эти проблемы остались в другой жизни, возврата к которой просто не может быть. Теперь было ясно, что прошлое цепляется за будущее мертвой хваткой.
