– Я проработал схему вашего выезда из страны. Получилось достаточно сложно, рискованно, но реально. На машине вы доберетесь до Черноморского побережья Кавказа. На лодке выйдете в открытое море. Там вас подберет корабль, идущий из Одессы в Грецию. В Турции вам поставят штампы в паспорт о въезде и выезде с условием, что вы покинете страну морем, то есть на том же корабле. Позже станет ясно, откуда вам будет лучше всего лететь в Лондон: из Греции, с Кипра или же из Тель-Авива. Быстро такое дело не провернешь. Думаю, что вы сможете двинуться в путь не раньше конца января. Не торопите меня. Надо все основательно подготовить. Не исключаю, что будем уходить вместе. У меня земля начинает гореть под ногами.
Он замолк. Вместе с ним продолжали молчать и мы. Спрашивать о деталях этой увеселительной поездки просто не имело смысла. Оставался только один нерешенный вопрос. Мы хотели во что бы то ни стало посетить могилы наших родителей. О том, что их уже нет на этом свете, мы узнали еще сидя в тюрьме КГБ от полковника, который вел допросы. Я сказал об этом Федору Ивановичу. Он ответил очень коротко:
– Я вас понимаю. Организуем.
После этой фразы он встал и вышел из комнаты, не прощаясь. Мы, продолжая молчать, посидели за столом еще с полчаса. Потом, поняв, что Федор Иванович не вернется, разошлись по своим комнатам.
Третьего января нас разбудили рано утром. В доме уже находился Федор Иванович и двое посторонних мужчин. Они оказались гримерами. Через пару часов наши лица изменились до неузнаваемости. Я постарел лет на десять и стал выглядеть пожилым профессором из провинции. Серега, наоборот, помолодел примерно настолько же. Ему придали вид приезжего откуда-нибудь с Дальнего Востока. Мохнатая шапка-ушанка, кожаный тулуп и высокие сапоги изменили его облик до такой степени, что я в первый момент вообще не признал его.
Во дворе нас ждали два потрепанных жигуленка. В каждую машину помимо нас и водителя сел еще один человек. Моя машина покинула двор виллы первой. Наш путь лежал к Ваганьковскому и Армянскому кладбищам, которые в Москве стоят по обе стороны одной улицы. Было еще темно, но уличное освещение не работало. Заснеженная Москва выглядела мрачной и суровой. По тротуарам, утопая в снегу, серой массой двигались прохожие, скапливаясь на редких остановках транспорта. По скользким дорогам нескончаемым потоком медленно ползли автомобили, автобусы и троллейбусы. Свет их фар едва пробивал снежную пелену.
Первый раз за почти три месяца пребывания в Москве я ехал по ней туда, куда хотел сам, но радости при этом не испытывал. То ли потому, что ехал навсегда проститься с родителями, то ли из-за негостеприимности города, который всегда считал своим родным и уютным. Постепенно светлело, и я стал замечать, что, несмотря на холод и снегопад, на улицах начинается торговля. Прямо на тротуарах то тут, то там появляются торговые ряды. Продавцы раскладывают свой товар на ящиках, тряпках и газетах. Чем торгуют, из машины было не видно, но покупатели останавливались, что-то клали в сумки, которые были в руках почти у каждого. Чувствовалось, что все находящиеся на улице люди были в состоянии крайнего напряжения. Это напряжение передалось и мне. Связь с Серегой пропала. Значит, наши машины находились достаточно далеко друг от друга. Это тоже нервировало. А что если кто-то из нас опять попадет в лапы КГБ? Когда мы уже подъезжали к кладбищу, мой спутник, сидевший рядом с водителем, сказал:
– Я пойду с вами. Буду метрах в пяти сзади. Там, на кладбище уже находятся наши люди. Если вдруг услышите или увидите, что начинается какой-нибудь скандал или драка, сразу идите к машине. Это сигнал, что надо уходить. Постарайтесь находиться на кладбище недолго, хотя у меня есть указание вас не торопить.
Наша машина остановилась у маленького рынка вблизи от кладбища. У входа в него продавали цветы живые и искусственные. Я пожалел, что не попросил у Федора Ивановича денег, но мой спутник без слов понял меня. Когда я подошел к воротам кладбища, он вложил мне в руку букет темно-красных, почти черных роз. Много лет я не был здесь, но хорошо помнил куда идти. Здесь, на Армянском кладбище, могилы моих предков появились еще в конце прошлого века, и мне не раз пришлось бывать тут в былые годы, провожая на вечный покой близких и дальних родственников. Понимая, что за могилой могут следить, я остановился у соседней ограды, которая тоже была мне хорошо знакома, и из-за нее стал рассматривать свои захоронения. Сквозь редкие ветви деревьев я разглядел сначала блеклую фотографию матери, потом отца. Тот, кто выбирал их, взял для памятника старые фотографии, те, что когда-то делал и хорошо помнил я. Лица на фотографиях выглядели молодо, они примерно соответствовали моему сегодняшнему возрасту. Мне показалось, что выбор был сделан правильно. С этими лицами не хотелось прощаться. Они были не похоронными, а жизнеутверждающими.
