– Трудный вопрос. Поначалу, я не очень задумывался над тем, что делаю. Просто выполнял задание. Оно было интересным с профессиональной точки зрения. Внедрение в преступную среду было трудным и опасным, а объединительный процесс, как ни странно, пошел легко. По-видимому, это сообщество инстинктивно искало защиты, крыши, что ли. И, когда я взял на себя эту роль, они ее приняли. Уже позже, когда все сложилось, я начал задумываться над содеянным. Картина получалась не слишком привлекательная. Под моим руководством шло сращивание государственных и преступных структур. При советском строе, когда зоны были по обе стороны колючей проволоки, это еще куда ни шло. Бандиты облагали налогом цеховиков и сами платили дань правоохранительным органам. Таким образом, и овцы были целы, и волки сыты. Но теперь этот опыт начал распространяться и на государственные предприятия, а это может губительно отразиться на экономике в будущем. Тем более, что аппетиты сильно выросли. Если раньше я разрешал облагать цеховиков налогом, исчисляемым в процентах от прибыли, то теперь с государственных предприятий пытаются брать поборы в процентах от государственных инвестиций. Это будет их просто убивать.
Скажем прямо, его рассказ, в котором, конечно же, многое было опущено, произвел на нас неизгладимое впечатление как своей циничностью, так и своей логикой, недоступной пониманию обычного человека. Но из него следовало и кое-что другое. Этот человек действительно мог нам помочь как никто в мире.
Снова потянулись дни томительного ожидания. Первые два-три дня жизни на вилле после двух месяцев, проведенных в одиночных камерах, показались нам раем. Роскошные апартаменты, ванная комната, оборудованная современной сантехникой, сауна, кухня, на которой каждый день как бы сами собой появлялись многочисленные и каждый раз новые замысловатые кушанья и фрукты всех стран мира. Все это было замечательно, хотя и никак не соответствовало тому, что переживала в это время страна. Ее пульс, иногда предельный, как у спортсмена на финише, а чаще, едва слышный, как у больного перед кончиной, непрерывно обрушивался на нас с экранов телевизоров, которые стояли в наших комнатах. Хотелось вырваться из этой золотой клетки, как недавно мы вырвались из клетки железной. Принять участие в бурных событиях. Все-таки, это была наша страна, мы переживали за нее. Однако мы понимали, что, во всяком случае сейчас, нам надо как можно скорее ее покинуть, и это было самым лучшим, что мы могли сделать.
В эти дни мы много рассуждали о том, что бы мы делали сейчас в России, если бы не были выброшены из нее семнадцать лет назад. Рассуждения дали не слишком утешительный, но наиболее вероятный результат: скорее всего, продолжая где-нибудь работать над одним из своих проектов, мы бы просто не заметили происходящих в стране событий. В один прекрасный день мы бы вдруг узнали, что уже нет СССР, что сменился социальный строй. Мы бы пожали плечами и продолжили как ни в чем не бывало свою работу. Наверное, мы бы гораздо больше удивились чуть позже, когда нам сказали, что наша работа больше никому не нужна, а предприятие закрыто. Что бы мы сделали в этом случае? Скорее всего, искали бы возможность продолжить свою работу. Мы не были теми заведующими лабораториями, которые в это смутное время становились премьер-министрами. С другой стороны, наши технологии производства продуктов питания здесь и сейчас были бы востребованы. Мы уже подумывали о том, как их внедрить сюда, чтобы избежать надвигающейся угрозы голода.
На все эти рассуждения и размышления было сколько угодно времени. После нашей первой встречи и длительной беседы Федор Иванович исчез. Правда, дня через три он позвонил нам и сказал, что появится только в канун Нового года, и чтобы мы ни о чем не беспокоились. Выбора не было. Оставалось только сидеть и ждать.
Федор Иванович появился на вилле за полчаса до Нового года. Под бой курантов мы подняли бокалы с шампанским и выпили за то, чтобы наступающий год был лучше предыдущего. По телевизору передавали что-то похожее на Голубой огонек. От него веяло чем-то давно забытым, но милым нашим сердцам. Однако уже через десяток минут мы выключили телевизор. Веселье на экране выглядело натужным, искусственным. Оно не поднимало настроение. Возможно, такое ощущение было только у нас, а все остальные, еще вчера советские люди, веселились от души. В это не очень-то верилось. Светская беседа за столом тоже не клеилась. Каждый думал о своем и не спешил прервать затянувшееся молчание.
Нарушил паузу Федор Иванович. Он наполнил большой фужер коньяком, не спеша выпил, пососал лимон и заговорил:
