Игарка оказалась худшим из виденных мною советских городов. Деревянные тротуары, немощеные мостовые, пустыри посреди города, бездомные собаки на улицах, редкие прохожие с мрачными лицами и в унылой одежде. Единственным украшением города были яркие плакаты, призывающие к светлому будущему и к победе коммунизма. Народ шагал мимо таких плакатов, как будто их не существовало. Правда, около самого назойливого, утверждавшего, что СССР уже живет при коммунизме, собралась гигантская очередь к стоящему под этим плакатом пивному ларьку. Народ с трепетом ждал своей очереди, а некоторые граждане поглаживали себя по боковому карману, где лежала заветная четвертушка.
Погрузка должна была начаться завтра утром. Но она не началась ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. На наше «счастье», буквально в день нашего прихода бригада грузчиков, которая должна была загружать наше судно, в полном составе попала в милицию за драку в какой-то пивной, за что села на законные пятнадцать суток. Если бы задержка с погрузкой произошла в Лондоне или Гамбурге, да в любом западноевропейском порту, экипаж был бы счастлив и каждый день было бы много желающих пойти погулять по городу. В Игарке же экипажу ничего не оставалось делать, кроме как коротать время за водкой. Причем старпом сразу предупредил: никаких попоек в городе. Только на судне. Когда весь этот кошмар наконец закончился, и мы, загрузившись, покинули Игарку, была уже середина сентября. Капитан с мрачным видом объявил в кают-компании, что, когда мы по Енисею выйдем в Карское море, оно уже будет покрыто льдом, и нам предстоит следовать в караване за ледоколом. Через сутки мы подошли к каравану, и остановились в ожидании нескольких других судов, которые должны идти в караване за нами.
Прошло еще несколько дней, прежде чем караван в сопровождении трех небольших ледоколов наконец двинулся. Это был незабываемый рейс. Я бы даже сказал, что для меня это было самое настоящее приключение, которое больше со мной никогда не повторилось. Я стоял на верхнем мостике. Передо мной до самого горизонта простиралась режущая глаза своей белизной, словно навечно застывшая, масса льда. Оглушительную тишину, покрывшую ледяное пространство, нарушали лишь ледоколы. Сначала, с грохочущим звуком, они раскалывали лед, врезаясь в него, а затем уже расколотый лед с хрустом сходился за ними. Движение каравана было медленное, с многочисленными остановками. Караван изначально выстроился следующим образом: ледокол, за ним три судна, затем следующий ледокол, за ним еще три судна. Третий ледокол постоянно передвигался, помогая освободиться застрявшему во льду судну. Наблюдая за караваном, я совершенно окоченел, хотя на безоблачном холодном небе ярко светил, но совсем не грел желтый круг солнца. Собираясь в рейс, я никак не предполагал, что окажусь среди льдов, поэтому самым теплым, что я взял с собой, был свитер, купленный мною в Швеции. Я уже собрался возвращаться в радиорубку, когда удача напоследок подкинула мне сюрприз. Откуда-то из-за ледяных глыб появился огромный белый медведь и вразвалку, время от времени поворачивая к нам голову, стал следовать параллельно нашему каравану. Вскоре мы ему надоели и он, повернув к нам свой огромный белый зад, закосолапил обратно, туда, откуда пришел.
Домой мы вернулись в конце сентября, но, не заходя в порт, сразу отправились в Кронштадт на ремонт. Все суда Балтийского пароходства ремонтировались в Кронштадте. Каково же было мое радостное удивление, когда я увидел свой «Зенит», пришвартованный на одном из причалов. С Азгуром и Фимой мы уже обменялись телефонами и выпили на прощание после того, как Азгур закрыл радиостанцию. Поэтому, как только наше судно пришвартовалось, я сразу пошел на «Зенит». Леня Демидов и Миша Коваленко сидели в радиостанции, разбирая полученные запасные детали. Увидев меня, они искренне обрадовались. Как оказалось, начальник радиостанции из-за разногласий с капитаном Папаевым вынужден был уволиться, и Леню Демидова назначили на его место. Мишу Коваленко, естественно, перевели в первые радисты. Затаив дыхание, я спросил, не ищут ли они второго радиста. Леня сказал, что как раз собирается завтра послать запрос в пароходство. Когда я сказал, что только что списался с судна, вставшего на ремонт, Леня переглянулся с Мишей и спросил, не хочу ли я пойти к ним вторым радистом. В глубине души я не сомневался, что Леня предложит мне работу. Еще когда я был у них на практике, они вместе с Коваленко частенько предлагали мне поработать, когда плохо понимали, что от них хотят радисты из пароходства. Но одно дело быть у них практикантом, а другое – работать с ними наравне. Но оказалось, что для них это не было проблемой, и на мое твердое, без раздумий, согласие Леня сразу перешел к делу. Он сказал, что они завтра заканчивают ремонт, а послезавтра судно принимает курсантов и уходит в Ригу. На это я ответил, что проблемы нет. Родители меня поймут, а мои девочки перебьются. Леня, который, как я потом увидел, был большим любителем выпить, предложил это дело обмыть.