– Борис Михайлович, – поставив тарелку передо мной, обратилась Лизанька к Азгуру. – А вы чего-нибудь будете?
– Стаканчик компота, если есть.
– Для вас всегда есть, Борис Михайлович.
Когда Лизанька ушла из кают-компании, мы с Азгуром разговорились. Оказалось, что Азгур жил в Колпинском районе, то есть совсем недалеко от меня. Он был женат, и у него был двухлетний сын. Мореходку он закончил четыре года назад. «Ладогалес» было уже его третьим судном. И так же, как у меня, это был его первый рейс на этом судне. Он принял дела у прежнего начальника лишь несколько дней назад.
– И уже успели очаровать Лизаньку.
– Очаровать Лизаньку – не проблема. Но у нее есть и серьезная любовь.
– И кто же это?
– Наш судовой врач. Кстати, отличный мужик. Мы с ним уже подружились.
– А как здесь начальство? – поинтересовался я.
– Я еще не успел понять. Они все здесь тоже новые. Похоже, что пароходное начальство сменило весь комсостав. Видно, прежние ребята что-то здесь натворили.
Поев, мы распрощались и разошлись по своим каютам. Я закончил распаковывать вещи, взял томик «Войны и мира» Толстого и лег на койку. «Войну и мир» я, естественно, читал еще в школе, на уроках литературы. Но сейчас, отправляясь в свой первый рейс, я решил ее перечитать. Я стал взрослым, и восприятие книги должно было быть у меня совершенно другим.
Утром мы отшвартовались и вышли из Мурманска. Я поднялся в радиорубку. Там уже на диване сидел Азгур. Он положил на стол написанную им радиограмму об отходе и попросил меня передать ее в радиоцентр. Я включил приемник, настроил его на волну ленинградской радиостанции, а затем настроил длинноволновый передатчик на ее приемную волну. После всех этих манипуляций я стал вызывать радиоцентр. Ответили они моментально. Я попросил разрешение передать им радиограмму и, получив его, быстро, с очень внятным почерком ее передал. Получив подтверждение о приеме, я спросил, имеют ли они радиограммы для нас. У них была одна служебная радиограмма капитану, и я, повернувшись к пишущей машинке, начал ее записывать. Увидев, как я легко справляюсь с работой, Азгур встал и вышел из радиостанции. Я понял, что он остался доволен увиденным.
Я не стану описывать наш переход из Мурманска в Архангельск. Ничего примечательного не произошло. В первый же день в радиорубку зашел судовой врач. Это был тоже его первый рейс. Он только что окончил медицинский институт, как и я мореходку, и с удовольствием принял распределение в пароходство. Я тут же вспомнил книгу «Коллеги» моего любимого Аксенова. Врача звали Фима. Он даже внешне походил на актера, играющего Сашу Зеленина в экранизации этой книги. Правда, по характеру он больше походил на Карпова. Такой же балагур и повеса. Вот в него-то с первого взгляда и влюбилась наша Лизанька. Фима, вытянув свои длинные ноги, развалился на диване и с увлечением стал рассказывать, как его родители, потомственные врачи, осуждали его решение пойти плавать. Подействовал на них лишь его неоспоримый аргумент, что если моряк на судне заболел, то лечить его, кроме судового врача, некому. «В море больницы на каждом углу не стоят, как в Ленинграде. А моряки – обычные люди, и болеют они, как обычные люди. Не выбирают для себя: я две недели в море не болею, а вот вернусь в порт и тогда болею себе на здоровье». Довольный своим каламбуром, Фима рассмеялся. По имени, да и по лицу, и по манере говорить я сразу понял, что Фима – еврей. В дальнейшем оказалось, что Азгур тоже еврей, хотя внешность у него была совершенно нееврейская. Как заявил Фима во время нашей очередной посиделки в радиорубке за чашечкой кофе, трое мыслящих, в меру поддающих еврея на тридцать постоянно поддающих остальных членов экипажа – напоминает предреволюционную ситуацию, когда верхи не могут, а низы не хотят. Кстати, кофе нам в радиорубку принесла влюбленная по уши в Фимку Лизанька. И именно Лизаньку Фима предложил переманить на нашу сторону, тем самым увеличив наше число.
– Меня чисто теоретически интересует, как ты собираешься использовать эту революционную ситуацию, – поинтересовался я.
– А я предлагаю такие серьезные вопросы решать не за чашкой кофе, а за рюмочкой водки, – предложил Азгур. – Как сказал наш теоретик Фима: мы в меру поддающие евреи. Вахта уже давно закончилась, через полчаса обед. Самое время. Фима, звони Лизаньке и попроси занести мне в каюту какого-нибудь закусона.
Азгур закрыл радиорубку, и мы спустились к нему в каюту. Фима позвонил в буфет, и через десять минут счастливая, улыбающаяся во все свое крошечное личико Лизанька торжественно внесла в каюту тарелку бутербродов с ветчиной и другую – с солененькими огурчиками. Причина, по которой мы собирались выпить, как-то у всех выскочила из головы. Азгур включил свой магнитофон, и мы стали слушать Высоцкого и пить за все хорошее.