– Не надо бояться. У нас только у мамы непростой характер, но у меня совершенно замечательный отец. Ленку ты знаешь. Она к тебе хорошо относится. Илюша Штемлер добрейший человек. Все будет отлично.
Все и прошло отлично. Папа, когда Валя вошла, поцеловал ей руку. Он всегда целовал женщинам руки. Я уверен, что Валя никогда такого не видела, но виду не показала. На маму, конечно, произвела впечатление красота Вали, но и она виду не показала. Весь вечер она не сводила с моей девушки пристального взгляда. Точно так же, как Викина мама с меня. Естественно, она сразу спросила, чем занимаются ее родители. Услышав ответ, мама осталась довольна и саркастически посмотрела сначала на меня, а потом на папу. И я, и папа этот взгляд проигнорировали. За обедом Илюша рассказал несколько смешных анекдотов. Валя заразительно смеялась. Так я понял, что и чувством юмора она не обделена. Для меня это тоже было важно. Папа остался от Вали в восторге. В первых числах октября я ушел в рейс. На этот раз надолго. Вернулись мы уже в Калининград. Стоянка была большая, и я сразу же сел на самолет и полетел в Ленинград. Из аэропорта я поехал не домой, а к Вале. Уже поздно вечером я позвонил родным и сказал, что приду только завтра.
– Можешь вообще не приходить, – заявила мама и бросила трубку.
Назавтра я все же пошел к родителям. Дома была только мама. Она закатила мне дикий скандал. Я бы не отнесся к этому так серьезно, если бы она не стала оскорблять Валю. Она выкрикивала что-что совершенно абсурдное, а в конце заявила, что Валя – антисемитка. Об этом ей сказала Лена.
– Не веришь, спроси у своей сестры. И вообще, собирай чемодан и перебирайся к своей антисемитке! И чтобы духу вашего не было в моем доме.
Молча я собрал чемодан и ушел из дома. Чтобы уже никогда в него не вернуться.
Насчет антисемитизма Вали я у Ленуси все-таки спросил. Она сказала, что услышала об этом от их сотрудницы Пылковой. Тогда мне все стало ясно. Когда-то, очень давно, я с Пылковой пару раз переспал. Она возомнила, что это начало серьезных отношений, но ошиблась. Сейчас она мне мстила. В том, что в Вале нет ни капли антисемитизма, я нисколько не сомневался. В этом мне довелось убедиться довольно скоро, когда настала моя очередь знакомиться с Валиной семьей. Я опять сходил в короткий рейс, а когда вернулся, она сказала, что у ее тети день рождения, и предложила пойти вместе с ней. Конечно, я с удовольствием согласился. Во главе длинного стола сидела тетя Катя, день рождения которой и отмечали. Она была родной сестрой Валиной мамы Варвары Георгиевны, которая сидела прямо напротив меня. Она так же, как в свое время и Викина мама, бросала на меня взгляды. Только в отличие от недоброжелательного взгляда моей несостоявшейся тещи, с добрейшего лица Варвары Георгиевны не сходила улыбка. Рядом со мной сидел Валин отец Георгий Иванович. Лицо у него было суровое, но при этом было видно, что человек он тоже добрый и справедливый. В дальнейшем все мои впечатления подтвердились. И я лишний раз убедился, что никакое образование, никакое общественное положение по-настоящему не определяют человеческую натуру. Где-то в середине вечера я наклонился к Георгию Ивановичу и негромко сказал ему:
– Я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду заботиться о вашей дочери и никогда не причиню ей боли.
– Я уверен в этом, – сказал он и добавил: – Спасибо.
Вскоре после этого я опять ушел в рейс.
В начале июля семьдесят четвертого года Ленуся предложила нам с Валей поехать вместе с ними в Коктебель. Они с Илюшей остановятся в Доме писателей, а мы сможем снять комнату. Добирались мы на поезде. Рано утром мы вышли в Симферополе, где нужно было пересесть на автобус. До отхода автобуса было еще много времени, и мы зашли в какую-то столовку. В Коктебеле мы оставили вещи в номере у Штемлеров, а сами пошли искать себе жилье. Мы несколько часов шагали под палящим солнцем, пока наконец нам не повезло, если это, конечно, можно было назвать везением. Где-то на окраине города, высоко на холме, мы увидели малюсенький домик с одним окном, на двери которого висела табличка: «Сдается». Мы постучали. Дверь нам открыла морщинистая старушка с водянистыми глазами, всем своим видом напоминающая Бабу-Ягу из детской сказки. Я не помню, сколько денег она запросила, но мы так устали от этих поисков, что торговаться уже не стали. Заплатив за неделю вперед, мы вернулись за своими вещами к Штемлерам. Они уже были на пляже, но оставили для нас ключи. Даже не договариваясь, мы сразу переоделись, взяли подстилку и полотенца и пошли на пляж, принадлежавший Дому писателей. Если на общем пляже надо было перешагивать через довольно упитанные разгоряченные тела отдыхающих, то на писательском пляже было свободно, и даже чувствовалась принадлежность к избранным.