Когда он ушел, я задумался над его словами. Не о том, что Валя бросит меня по этой причине. Это просто было невозможно. Меня волновало другое. Меня волновало мое будущее. Я любил Валю и хотел жениться на ней. Но тогда я должен буду бросить плавать. Я достаточно насмотрелся на так называемую семейную жизнь моряков, чтобы не заводить семью, при этом продолжая плавать. А бросить плавать – значит обречь себя и свою семью на нищенское существование. Это был какой-то тупик. И тут ко мне вернулась мысль, мельком проскочившая при разговоре с капитаном Виноградовым: валить надо из этой страны. Валить, несмотря на то, что пока я плавал, у меня было и привилегированное положение в «совке», и деньги. И со всем этим я сознательно должен был расстаться. Но, естественно, только в том случае, если Валя согласится уехать со мной. Но даже если она согласится, меня угнетала необходимость расставания с нашими близкими. Я был уверен, что мой отец и Штемлеры уезжать из страны не захотят. О русских родителях моей жены не могло быть и речи. Они об эмиграции, как и Валя, ничего не знали. Вот такие беспокойные мысли овладели мною в последние дни пребывания в больнице.
В ноябре Валя сказала, что она беременна. Как же я был счастлив! Я очень люблю детей, и известие, что у меня самого скоро будет ребенок, кружило мне голову. И вместе с тем добавляло уверенности, что надо валить отсюда. Если не ради себя, то ради ребенка. Но как это сделать? И тут я вспомнил, как перед поездкой в Коктебель мы с мамой встретили нашего соседа по дому Гдаля Бермана. Он был главным художником Ленинградского ТЮЗа. Тогда он сказал нам, что они всей семьей уезжают в Израиль. Через какое-то время после этого разговора среди евреев поползли слухи об эмиграции не только в Израиль, но и в Америку. Потом еще через какое-то время вдруг стали приходить письма из Израиля и из Америки. Письма эти читались на кухнях. Под большим секретом передавались друзьям и знакомым. Мама, прочитав в гостях с десяток таких писем, заявила, что она тоже хочет уехать. Но, сказав это, сразу же об этом забыла. А я, узнав, что у меня будет ребенок, об этом вспомнил. Когда я сказал Вале об эмиграции в Америку, она не сразу поняла, что это такое. Выслушав же мое объяснение, она в ужасе воскликнула:
– Так это значит, что я никогда больше не увижу свою семью?!
– Почему никогда? Когда-нибудь СССР станет нормальной страной.
– Ну так подождем. Зачем уезжать?
– Я не хочу, чтобы мой ребенок вырос здесь уродом. Я хочу, чтобы он воспитывался в свободной стране. Понимаешь?
– Нет! Я не хочу понимать! Это моя семья, и я не могу ее бросить! Ты это понимаешь?! – Валя перешла на крик.
Она впервые повысила на меня голос. И я понял, что этот разговор я начал неправильно. Скорее, даже глупо.
– Давай договоримся так, – попытался я исправить свою ошибку. – Ты идешь домой и говоришь со своими родителями. Если они скажут «нет», мы никуда не едем.
– Ты даешь слово? – успокаиваясь, спросила Валя.
– Да. Обещаю. Хочешь, поедем вместе?
– Нет, – покачала головой Валя.
Вернулась она очень поздно. В глазах у нее еще стояли слезы.
– Папа сказал, что у меня своя семья, и я должна думать о ней. А хуже, чем здесь, все равно быть не может. Мама плакала, но согласилась с папой.
Она разрыдалась, и я обнял ее. Я понимал, как ей плохо. Теперь уже мне надо было поговорить со своей семьей. В том, что захочет эмигрировать мама, я не сомневался, как и не сомневался, что не захочет отец. Я понимал, что вся его жизнь – здесь, хоть он уже и давно ушел на пенсию. Как бы мне ни было тяжело, я был готов на расставание. Мне только-только перевалило за тридцать, и передо мной была вся моя жизнь. И жизнь моего ребенка. Отцу было почти семьдесят. Моей главной задачей было не допустить, чтобы мама бросила папу и уехала со мной. Зная безрассудство матери, в глубине души я понимал, что задача эта невыполнима.
Разговор я решил начать с отца. Сначала он, как и Валя, не понял, о чем идет речь, но потом его лицо посерело, и он полез в карман за валидолом. Я терпеливо объяснил ему, что меня ждет, когда я брошу плавать, что я обречен на нищету. Он тут же перебил меня и возразил, что миллионы людей живут на свои зарплаты и нищими не считаются. Когда я уже в который раз повторил ему, как живут люди на Западе, он лишь отмахнулся. Он никогда не был за границей, даже в соцстранах.
– А что ты собираешься делать там? Тоже плавать? У тебя же нет другой специальности.
Услышав это, я вдруг почувствовал себя полным идиотом. Во всей этой охватившей меня лихорадке с эмиграцией я действительно ни разу не подумал, чем буду заниматься в Америке. Не плавать же. И тут мне пришла в голову идея.
– Буду водить машину. Пойду на курсы профессиональных шоферов и буду в Америке водить грузовик. Шофер, он везде шофер.
– И это станет твоей жизнью? Шоферить? Так, в конце концов, шофери здесь. Не разбивая семьи. Я почему-то уверен, что Валины родители тоже не в восторге от твоей идеи. Как и сама Валюша.