Неужели наш разговор о том, чтобы оформить станцию в стиле крестьянского дома, был сегодня утром? — удивляется Пьетро. Такое ощущение, что минуло то ли две минуты, то ли пять лет. Может, это из-за тайфуна, говорит он. Из-за того, как он скользит под нами, точно древнее чудище.
Антон, который как раз находится возле иллюминатора, инстинктивно смотрит вниз, но тайфуна не видно. Антон не понимает, где они сейчас: вокруг только океан и серебристо-голубая ночь. Лишь различив точку света по правому борту, Антон идентифицирует ее как Тасманию и делает вывод, насколько далеко на юг они продвинулись. Силуэт роботизированной руки корабля рассекает его поле зрения по диагонали.
Нелл достает пакетик медовых сот в шоколадной глазури — их с последним грузовым кораблем прислал ей муж, потому что Нелл тосковала по еде, которая хрустит и которую не нужно черпать ложкой; муж отправил ей три пачки, она растягивает лакомство как может, и наслаждение почти затмевает боль от того, что вкуснятина кончается. Остатками сот она делится с другими членами экипажа, говоря себе, что от эгоистичного скопидомства толку все равно нет. За трапезой они беседуют о том, по чему скучают: о свежих пончиках, свежих сливках, жареном картофеле. О сладостях из детства.
Хорошо помню, как школьницей ходила в дагасия, говорит Тиэ. Мы всей толпой неслись туда после уроков, магазин был похож на другой мир — входишь и видишь перед собой громадный прилавок с конфетами, они свисают с потолка, теснятся на полках вдоль стен, а аромат какой! Думаю, если пробыть там слишком долго, от него вполне можно потерять сознание. Мы обычно покупали всего по чуть-чуть. Немножко бонтан амэ, немножко ниндзин, пару жвачек-сигареток.
У нас продавали наборы на десять пенсов, говорит Нелл. Если выбирать тщательно, можно было взять одних леденцов. Такого набора хватало на целый день.
«Коровка», говорит Антон, вспоминая о своем сне. «Коровка», вторит Роман.
Это те конфеты, которые мы ели тогда у тебя дома? — спрашивает Пьетро. Твоя жена подала их к кофе.
Роман кивает.
Ох уж эти конфеты из сгущенки, комментирует Шон.
Просто объедение, мечтательно вздыхает Пьетро, они были самой вкусной частью обеда. Только не подумай, Роман, что я критикую стряпню твоей жены.
Но фактически ты именно это и делаешь, хмыкает Нелл.
Пригодится для шантажа в случае чего, вполголоса добавляет Тиэ.
А вам не кажется, что Россия перебарщивает с любовью к сгущенке? — замечает Шон, который, по обыкновению, вознесся под потолок и висит там, выковыривая из зубов соты.
Ваша проблема в Америке, в пику ему отвечает Роман, в том, что вы добавляете в еду недостаточно сгущенки. И не только ваша — это проблема всего остального мира.
По пути к холодильнику Пьетро делает точное сальто вперед. В моем детстве были популярны «Галатине» — круглые молочные конфетки, говорит он.
Тиэ достает из кармана салфетку, вытирает рот и говорит: в Японии почти не осталось дагасия. Их в основном переделали в музеи. Сейчас везде либо минимаркеты, либо супермаркеты.
Нелл перебрасывает кусочек медовых сот с ладони на ладонь и наблюдает, как он порхает, словно волан; Антон ковыряет вилкой остатки рыбы в банке, причем настолько сосредоточенно и серьезно, будто там таится нечто фундаментально важное, не видимое другим. Шон, по-прежнему не спустившийся с высоты, лежит на спине, точно держится на водной глади, и разглядывает свои руки, за последнее время ставшие мягкими, как у младенца, мягкими, как фланелевая пижама.
Никто из шестерых практически не ощущает легкого толчка назад в момент, когда корабль меняет курс, чтобы избежать столкновения с чем-то, вероятнее всего с космическим мусором; после краткого всплеска активности двигателей их медленно относит назад.
Родные предложили отложить мамины похороны до моего возвращения, но я отказалась, так что они состоятся завтра, ни с того ни с сего сообщает Тиэ.
Она поучаствует в заключительной части похорон, в ходе которой прах матери будет развеян на Сикоку, в саду на берегу моря. Не могу перестать думать о доме, продолжает она. О матери и об отце там, в их саду.
Шон берет из диспенсера на стене салфетку и протягивает ее Тиэ, хотя та не плачет. Она принимает салфетку машинально, будто не замечая ее. Слово «дом» повисает в воздухе. Оливка, которую Тиэ зажимает палочками, падает обратно в пакетик. Тиэ прикрепляет палочки к столу и принимается рассказывать о том дне, когда они с матерью забрались на гору. Тиэ поднимает руки, показывая, какая высокая эта гора, и салфетка в ее руке превращается в развевающийся флаг. Тиэ повествует, как мать первой подошла к продуваемой яростными ветрами вершине, взволнованно раскинула руки и закричала:
