Замолчав, она убирает салфетку в карман. Кажется, Тиэ никогда так много не говорила о себе ни за несколько месяцев, проведенных ими вместе на орбите, ни за несколько предшествующих лет подготовки к полету. Да, они все здесь по натуре сдержанные одиночки, но у Тиэ это свойство характера проявляется особенно ярко. Антон замечает, что плачет, его слезы образуют четыре капли, и те уплывают из его глаз. Антон и Тиэ спешно их ловят. Здесь нельзя выпускать на свободу никакую жидкость, этому правилу все они следуют неукоснительно.
Вы меня слышите? — спрашивает Роман.
Я вас слышу, отвечает голос.
Хорошо. Я Роман.
Привет, Роман, я Тереза.
Тереза, говорит он. Я российский космонавт.
Ух ты. Как у вас с английским? У меня с русским не очень.
Не беспокойтесь. С русским у всех не очень. Поговорим по-английски.
Я живу недалеко от Ванкувера.
Здорово, я бывал в Ванкувере, только давно.
А я вот никогда не бывала в космосе.
Я так и подумал.
Знаете, мне туда и не хочется.
У нас в запасе минут шесть или семь. После этого мы полетим дальше, и сигнал пропадет. Может быть, у вас есть какие-то вопросы?
Хм… Пожалуй, да.
Задавайте.
Вы никогда не чувствуете себя… э-э-э… удрученным?
Удрученным?
Да. С вами такое случается?
Гм, затрудняюсь с переводом. Что означает это слово?
Что оно означает? К примеру, задумываетесь ли вы когда-нибудь, в чем смысл этого всего?
Смысл пребывания в космосе?
Да-да. Знакомо вам это ощущение? Бывает так, что вы ложитесь спать там, на орбите, и спрашиваете себя: к чему все это? Приходят вам в голову подобные мысли? Или, допустим, когда чистите зубы. Однажды я летела дальним рейсом и, чистя зубы в туалете, выглянула в иллюминатор и вдруг мне пришло в голову: какой смысл в моих зубах? Нет, не подумайте, что все совсем плохо, просто у меня перехватило дыхание, стоило задаться вопросом о смысле чистки зубов. Я прямо-таки примерзла к полу. Вы меня понимаете? Я не слишком тараторю?
Понимаю.
Перед сном у меня иногда тоже возникает это чувство. Я откидываю одеяло, думаю о том эпизоде на борту самолета, и в груди становится тесно. Плечи опускаются, я проваливаюсь в состояние удрученности. Я грущу. Но сама не знаю почему.
Удрученность. То есть это примерно то же, что и депрессия?
Скорее, разочарование. Уныние. Как будто теряешь всю моральную силу до капли.
И вам интересно, испытываю ли я это же ощущение?
На снимках я видела, в каких условиях вам приходится спать. Что-то вроде телефонной будки, в которой висят спальные мешки. Зрелище отнюдь не воодушевляющее. Абсурд какой-то, если называть вещи своими именами. И я задалась вопросом: когда после всех приложенных усилий — а я догадываюсь, что они были колоссальными, — вы прибыли туда, наверх, и увидели эти спальники, вы не пали духом? Это не стало для вас разочарованием? Вот что я имею в виду, понимаете?
Абсурд.
Я вас оскорбила?
Нет, что вы. Я размышляю над вашим вопросом.
Простите.
Тереза, насчет спальных мешков… Они и вправду висят, и большинство из нас даже не пристегивает их эластичными ремнями к стене, мы свободно висим и плаваем, и это по-своему успокаивает. Но я помню, как в первый вечер здесь увидел свой спальник и, возможно, поначалу почувствовал себя — как бишь там? — удрученным, когда осознал, что это моя постель на ближайшие несколько месяцев, но потом кое-что заметил и тотчас заулыбался. Я увидел, что мешок не просто висит, понимаете — здесь ведь не действует гравитация, которая могла бы сделать его тяжелым или… ну…
Безжизненным или вялым.
Вот-вот. Он, скорее,
То есть моральная сила наполняет тебя, а не пропадает. Как будто все вокруг живое? Как будто спальный мешок живой?
Вроде того.
Вас плохо слышно.
Нет.
Вот бы сейчас настала ночь, я могла посмотреть вверх и увидеть ваш свет, проплывающий в небе.
Пусть вы нас и не видите, но мы действительно проплываем в небе мимо вас.
Мой муж умер, это его радио…
Извините, Тереза, сигнал пропадает.
Он умер летом.
Соболезную вам, Тереза…
Прием, вы меня слышите? Прием!
Любимая, я по тебе скучаю, пишет Шон.
