В эти минуты у них возникает ощущение, словно они покоряют континенты и взбираются на гребень Земли. Вверх и по еще одной широкой четкой дуге над северной частью Тихого океана. Хотя орбита обходит планету по прямой линии, вращение планеты создает впечатление, что орбита петляет вверх и вниз, на север и на юг, волнообразными движениями от края Полярного круга до южных морей. И сейчас, в самой северной точке, она снова опускается. Слева вдали блестит гладкий ломкий леденец, указывающий на местоположение Аляски. Безоблачная хрустящая карамелька из белой патоки. Когда южнее опять пасмурнеет, вид по ту сторону иллюминаторов превращается в текучий водоворот льдин и облаков. Длинный хвост полуострова Аляска. Беглый взгляд на сушу, фьорды и заливы. Горный хребет, напоминающий шипастую спину динозавра. Тающие льдины. Канадское побережье по левому борту смотрится не как побережье, а как материк, развалившийся на куски от удара кувалдой.
До прибытия сюда у них было ощущение, что существует некая другая сторона мира, нечто далекое и недосягаемое. Теперь же они видят, как континенты переходят один в другой, будто заросшие сады: Азия и Австралазия вовсе не разделены, а соединены островами, которые тянутся между ними цепочкой; Россия и Аляска находятся нос к носу, их разделяет лишь узкая лужица. Европа без всякой помпы перетекает в Азию. Континенты и страны следуют вереницей, Земля представляется бесконечной взаимосвязью всего и вся, эпической поэмой, состоящей из свободно слагающихся строк. Она не оставляет шанса на противостояние. И даже когда океаны приходят и приходят, приходят и приходят, будто где-то разматывается бесконечная катушка, и представление о суше, представление обо всем, что не является сверкающей синевой, тускнеет, и каждая страна, о которой ты когда-либо слышал, кажется, оскальзывается и падает в пещеру космического пространства, даже тогда ты не ожидаешь ничего другого. Ничего другого нет и никогда не было. Когда в иллюминаторе вновь показывается Земля, ты думаешь, надо же, точно пробудился от пленительного сна. А когда ее сменяет океан, говоришь себе, надо же, точно пробудился от одного сна посреди другого. Спустя какое-то время этих сновидений становится так много, что ты больше не можешь и не пытаешься отыскать выход, а просто паришь, крутишься и летишь на сто миль в глубь сна.
Внизу властвует ночь. На востоке горизонт начинает размываться. Сюда ночь еще не добралась, но уже приближается. Под ними Тихий океан, извивающейся кривой проходят заснеженные вершины Сьерра-Невады, в зум-объектив можно увидеть вдалеке Сан-Франциско, Лос-Анджелес, Сан-Диего, впечатанные в сушу, которая, в свою очередь, впечатывается в море: четко прочерченная белая линия побережья, пепельно-сероватый оттенок опаленных жарой кустарников. Плодородные прибрежные равнины Нижней Калифорнии. Тощая шея Центральной Америки. Вскоре и эти ландшафты вытесняются из поля зрения.
Иногда стремительность орбитальных витков утомляет и сбивает с толку. Они покидают один континент и через четверть часа оказываются над следующим, и порой им трудно отделаться от ощущения, оставленного предыдущим континентом, он повисает у них за плечами, вся эта жизнь, которая приходит и снова уходит. Континенты проносятся мимо, будто поля и деревни за окном поезда. Дни и ночи, времена года и звезды, демократии и диктатуры. Только ночью, во сне, и можно выбраться из этого вечного бегового колеса. И даже во сне вращение Земли ощущается так же явно, как присутствие человека, который мог бы лежать рядом с тобой. Ты просто чувствуешь ее. Чувствуешь все дни, пробивающиеся сквозь твою семичасовую ночь. Все мерцающие звезды, настроение океанов и перебежки света по коже. Если бы Земля на секунду остановилась, ты бы тотчас почуял неладное и проснулся в испуге.
Сорок минут назад был рассвет, а на востоке уже маячит ночная тень. Вроде бы ничего особенного, просто пятнышко по левому борту. Синее стало фиолетовым, только и всего. Зеленое стало фиолетовым, белое стало фиолетовым, Америка — ну или то, что от нее осталось, — фиолетовой. Нет, Америку больше не видно. Ночь расправила сине-зеленую ткань Земли. Они снова пересекают экватор с севера на юг, Луна тускнеет и делается на градус толще. Внезапно терминатор, словно рассердившись, стирает с лица Земли дневной свет, и звезды вспыхивают, как неизвестно откуда взявшиеся подснежники. Во сне экипаж вдруг ощущает тяжесть навалившейся ночи — огромную лампочку-планету кто-то выключил. Они погружаются в сон еще глубже.
