Половина второго ночи — они отклонились от режима на несколько часов. Хорошо, что центр управления полетами на ночь выключает видеонаблюдение, думают они полушутя-полусерьезно; иначе мы все схлопочем.
Сквозь дремоту и растерянность они на миг замирают от осознания, насколько странна их жизнь. Они парят посреди модуля, образуя круг, и смотрят друг на друга так, будто только что встретились после долгой разлуки. Без лишних слов они сужают этот круг. Двенадцать рук переплетаются.
Тайфун обрушивается на землю невыразимо мирно и беззвучно. На обманчиво безмятежном ночном фоне по ту сторону иллюминаторов солнечные батареи кажутся медными. Мгла Индийского океана уступает место сгущающимся облакам, и тайфун предстает густой белой массой, мерцающей в лунном свете. Орбита уводит их дальше на северо-восток, мчится над Малайзией, Индонезией, Филиппинами, но эти острова уже исчезли из виду.
На борту все спят, сейчас третий час ночи, на корабле темно и гулко. Через огромный куполообразный иллюминатор не видно ничего, кроме растянувшегося во все стороны тайфуна. Вот самый восточный край его спирали; облака, лежащие за сотни километров от него, приходят в движение, будто подхлестываемые. От зрелища подобных вихревых потоков закружилась бы голова даже у самого подготовленного наблюдателя.
Люди внизу, под крышей облаков, видят, как по улице пролетает автомобильная дверца, за ней следует лист гофрированного железа. Видят, как вырванное с корнем дерево обрушивается на скамейку, на велосипед, на рекламный щит, переброшенный ветром через дорогу. Видят, как пятьдесят детей укрылись за баррикадой парт, да вот только школьное здание сносит ветром. Видят дождь, хлещущий в паводковые воды, которые устремляются в глубь суши. Видят чью-то собаку, выброшенную волной на улицу; собака барахтается в воде, а вот уже и хозяин барахтается рядом. Видят зонтик, коляску, книгу, шкаф, мертвых птиц, брезент, фургон, кучу обуви, кокосовые пальмы, ворота, тело женщины, стул, кровельные балки, Христа на кресте, флаг, бесчисленные бутылки, руль, одежду, кошек, дверные рамы, миски, дорожные знаки — словом, все и сразу. Видят, как океан накрывает город. Аэропорт складывается карточным домиком, самолеты опрокидываются. Мосты рушатся.
Первая серебристая царапина на правом плече Земли подсказывает, что скоро наступит рассвет; по мере удаления корабля на север облака рассеиваются, тайфун остается позади. Огни Тайваня и Гонконга, приближающиеся к ним по кривизне Земли, выглядят как бушующие пожары. Ночное небо над атмосферой светится неоново-зеленым, постепенно переходящим в оранжевый.
Тиэ смотрит сны, в которых ее мать жива; они полны воодушевления и ликования. В иллюминаторы торопливо вплывают Япония и Восточная Азия, и если бы Тиэ проснулась и выглянула, то совсем или почти не увидела бы признаков тайфуна. Ее взгляду предстала бы только прекрасная планета, безудержно проносящаяся мимо мест ее детства. Там, внизу, завершается ночь, и континент словно украшается золотой гравировкой.
Чего ждешь:
сливы;
онигири;
катание на лыжах;
возможность разгневанно хлопнуть дверью;
боль в ногах;
яичница-глазунья;
кваканье лягушек;
необходимость носить теплое зимнее пальто;
погода.
В детстве Тиэ составляла списки, когда испытывала растерянность или тревогу. Проходя фазу, в которой теряла терпение и гневалась без особого повода, она начала писать списки людей, от которых хотела бы избавиться, и вариантов их умерщвления. Она знала, что убивать их собственноручно неправильно, поэтому они умирали только от несчастных случаев, которые можно было предотвратить. Когда гнев миновал, Тиэ составляла списки уже в другом настроении. Родители полагали, что это был ее способ контролировать чувства, не пытались остановить дочь и комментировали ее действия скупо; поэтому с тех пор, если в жизни наступают тяжелые времена, Тиэ вновь обращается к спискам. Она строчит их почти на автомате, для нее это сродни обкусыванию ногтей и скрежетанию зубами: списки приносят ей облегчение и утешение. Здесь, в каюте, они мягко покачиваются на прищепках, карауля ее сон. Лет в восемь Тиэ составила список того, что необычно; одним из его пунктов были женщины-пилоты. Она поинтересовалась у родителей и у учителей, сколько в Японии женщин-пилотов, и ответ оказался отрицательным — по крайней мере, в армии ни одной. Ни одной. И этому ответу было суждено заронить семя в почву целеустремленного ума, методичного, бесстрашного и кристального ума.
