Много лет спустя, в Красных камерах, император Террелана однажды сказал мне, что правитель должен быть жестоким. Он должен наслаждаться криками землян. Он сказал, что человек может издавать двадцать один различный крик в зависимости от места боли. Я сбилась со счета, сколько он вытянул из меня. Сама я никогда не любила крики. Я считаю, что это оскорбляет мой слух. Изен закричал. Когда Хардт зашивал ему ногу, Изен кричал во все горло, и я спросила себя, не является ли Источник в моем маленьком мешочке Источником вибромантии. Конечно, он убил бы меня за считанные минуты, но оно, вероятно, того стоило, если бы с его помощью я создала вокруг себя пузырь тишины. Чтобы заглушить этот отвратительный шум, хотя бы на несколько мгновений.
В шитье наступила пауза, когда Хардт порвал волос и потратил минуту, чтобы приладить другой. Я вытерла пот со лба и оставила на его месте мазок крови Изена. Меня трясло. Это так странно: Изен был ранен, Хардт делал всю работу, чтобы вылечить его, и все же я была единственной, кто дрожал.
— Ты сказал, что больше не собираешься этого делать, — сказал Изен. Удивительно, но он все еще был в сознании.
Хардт не остановился, продевая новый волос в иглу:
— Я не хотел. У меня не было выбора.
Изен уставился на брата покрасневшими от слез глазами, на его лице выступил пот. «Убивать — это всегда выбор, Хардт. Твои слова, не мои». Они обменялись взглядами. Мне было более чем интересно узнать, что произошло между ними. Спустя три года мне удалось раскрутить эту историю, хотя и не без изрядной доли спиртного. Но это не моя история, чтобы ею делиться.
— Еще раз, Эска, — сказал Хардт. Я еще раз собрала плоть вместе.
К тому времени, как Хардт закончил, мы все были измотаны. Я часто думаю, что для исцеления человека требуется столько же усилий и энергии, сколько и для того, чтобы исцелиться самому. С годами я прониклась большим уважением к биомантам и еще бо́льшим — к врачам, которые полагаются только на свои навыки и знания.
Мы дали Изену поспать, и Хардт тоже задремал. Наше положение было настолько безопасным, насколько это было возможно, поскольку в пустую комнату был только один вход. Йорин и Тамура продолжали наблюдать за коридором. Йорин был недоволен, но промолчал об этом. У Тамуры было серьезное выражение лица, и он ничего не сказал; думаю, это напугало меня больше, чем количество крови Изена на полу и на моих руках. Я подумала о том, чтобы попытаться уснуть, но поняла, что не смогу. Сколько бы ни пыталась.
Мы были близки к поверхности, к свободе. Я это чувствовала. У меня не было доказательств, но я все равно это знала. Мне не терпелось двигаться дальше. Не раз я бросала взгляд на спящего Изена, и часть меня — ужасная, коварная часть меня — надеялась, что он умрет.
В академии ходили слухи о нас с Джозефом. Сначала мы оба были слишком молоды, но через несколько лет слухи начали всплывать на поверхность. Я бы поставила все состояние, которое выиграла и проиграла за эти годы, на то, что эти слухи распускала сучка-шлюшка. Лесрей пользовалась любой возможностью, чтобы усложнить мне жизнь.
Мы с Джозефом почти все время проводили вместе. Мы вместе тренировались. Мы вместе ели. Мы вместе спали. Я полагаю, что с наступлением половой зрелости было неизбежно, что люди начнут задавать вопросы о наших отношениях. Наставникам было все равно. Нет, это неправда — наставникам было не все равно. Я думаю, они одобряли все, что могло укрепить связь между нами. Они всегда очень боялись, что Джозеф может дезертировать, особенно учитывая его откровенные взгляды на войну. Я думаю, это могло быть еще и из-за того, что он вырос так близко к границе. Он прекрасно понимал, как мало на самом деле различий между орранцами и терреланцами, если не считать имени.
Джозеф всегда ненавидел войну. В этом нет ничего удивительного, учитывая то, что он потерял и что увидел. Однажды он рассказал мне об этом с каменным лицом, кипя от ярости. О родителях, которые любили его и относились к нему как к маленькому чуду. О старшей сестре, которая мучила его сотнями забавных способов и всегда была рядом, чтобы защитить его, когда он в этом нуждался. О деревне, жители которой работали на болотистых землях рядом с ближайшей рекой и были такими же бедными, как и грязь, в которой они копались. И он рассказал мне об их гибели от рук первых терреланцев, пересекших границу. Я оплакала их за него, хотя он отказывался плакать сам.
Он обвинял орранцев в войне, утверждая, что это они во всем виноваты. Я всегда считала, что война — это скорее взаимные усилия. Если бы одна из сторон не хотела сражаться, они бы использовали больше слов и меньше мечей.
