Горюнов сносно изъяснялся и с местными бойцами, и с «нашими», постсоветскими азиатами, зная фарси и таджикский соответственно. Не рисковал говорить с ними по-русски. Вряд ли удалось бы мотивировать знание русского арабом из Ирака. Петра могли посчитать иранским шпионом. Объяснение он бы нашел, но вызвал бы подозрения у местных безопасников. Они и так косились на него из-за владения фарси, однако трогать не рисковали, понимая, что за ним стоит Джанант, а за ней Захид.
КСИР[22] и МИ[23] проявляли активность и в этом районе. Персам было из-за чего волноваться. Много иммигрантов из Афганистана работают в Иране, их дети учатся в иранских школах. Бойцы «Хорасан» могут внедряться через иммигрантов и вести пропаганду среди суннитского населения.
И все-таки арабский Горюнова, безупречный, с багдадским диалектом, снимал почти все сомнения у безопасников.
Одной из ночей, липких, душных, когда не спится и старенький «Ориент» тикает у виска, как пулемет, в дверь их домика забарабанили довольно бесцеремонно и резко. Петр сразу же притянул к себе автомат Калашникова, которым его тут снабдили помимо Беретты. В изголовье еще лежала эфка.
— Кабир! — позвали негромко из-за двери. Значит, все-таки не намеревались побеспокоить Джанант.
А она уже стояла рядом вместе с Хатимой. Обе успели накинуть платья и взять в руки пистолеты. В абайях, бледные и лохматые спросонья они выглядели, как призраки.
Петр кивнул Джанант, и она властно спросила: «В чем дело? Что за переполох среди ночи?»
— Не волнуйся, госпожа. Меня попросили позвать Кабира. Прибыл какой-то важный человек из Пакистана.
— Подожди, я оденусь, — откликнулся Петр, хотя сам спал в джинсах. Оставалось только натянуть рубашку и влезть в кроссовки, которыми он здесь заменил пакистанские сандалии — слишком каменистая земля, мелкие острые камни то и дело попадали в обувь и травмировали ступни.
— Наваз, — одними губами произнесла Джанант.
Мельком взглянув на Хатиму, Горюнов торопливо одевался. Его заинтересовало выражение лица девушки — никакого удивления и даже испуга. Петру захотелось было взять ее за горлышко, прижать к стенке и поинтересоваться причиной приезда Наваза. Но решил беседу отложить на потом. Если оно будет, это «потом». Сейчас его самого начнут брать за горлышко.
Пока он шел по каменистой тропинке за провожатым, видевшим в темноте, как кошка, посетила крамольная мысль дать деру. Но он отбросил ее не из-за отчаянной храбрости, снизошедшей на него в эту темную афганскую ночь, а из-за опасения, что удрать ему не дадут. Местность он знает плохо. Догонят. И напинают. И шансов тогда уже не будет. Побег — признание вины автоматически.
Низкие домики кишлака с плоскими крышами, прилепившиеся у подножия горы, скрывались в кромешной темноте, а вот небо выше черных силуэтов гор казалось светлым на фоне этой тени, лежащей на горах и у их подножья.
Горюнов отчего-то некстати вспомнил, что именно в этом районе Афганистана работала 66-я мотострелковая бригада во время афганской войны. Советские парни видели то же небо и горы, что и он сейчас. «Может, в последний раз», — «оптимистично» подумал Горюнов, шагнув в дом, темный снаружи. Внутри дверной проем, ведущий в комнату, был отгорожен плотной шторой от входной двери. Светомаскировка.
Наваз сидел за столом, перед ним стоял ноутбук. Рядом лежал спутниковый телефон и девятимиллиметровый пакистанский «Трушот», такой же, каким Горюнову предлагала вооружиться Разия.
— Я все о тебе знаю, — без обиняков сказал Наваз, захлопывая ноутбук, и показал на складной стул с матерчатыми сиденьем и спинкой.
Горюнов сел, предпочитая выслушать обвинения в разведдеятельности до конца. Тем более тон Наваза был, скорее, благожелательным, чем изобличительным.
— Я несколько недооценил тебя, — Наваз расстегнул пуговицу на вороте рубашки, потянулся к рюкзаку, стоящему у ножки стола и достал бутылку минералки. Отпил прямо из горлышка. — Ты оказывается воевал под началом Аббаса. Правда, я так и не понял, куда ты подевался после две тысячи пятнадцатого года. Тебя не было в Сирии, да и в Ираке до нынешнего времени. Ты ведь был инструктором и снайпером. — Он смотрел пристально в глаза Петра, и в слабом свете помаргивающей лампочки его глаза, карие, близко посаженные казались красными, как бывает на неудачных фотографиях.
Его демократичная одежда — джинсы и рубашка-поло, его добродушный вид не могли обмануть Горюнова. Он имел дело с опасным типом, изворотливым и беспринципным, уже продавшимся американцам. Чтобы получать новые и новые суммы на счета в каком-нибудь швейцарском банке, он пойдет на все и будет жертвовать, особенно охотно чужими жизнями. Возможно и Джанант для него тоже разменная монета. Но для чего ему мог понадобиться Кабир Салим, от которого он еще совсем недавно хотел избавиться, как от балласта?
— О тебе я получил хорошие отзывы. И все-таки, где ты пропадал четыре года? И как ты смог стать инструктором, если был обычным парикмахером? Или работа в цирюльне — это прикрытие?
