По пути в Лету полностью

Но литература, рассматриваемая в этом плане, – родная сестра социологии. Она оперирует не цифровыми данными, не материалами анкет, а теми конкретными, живыми картинами жизни, образами и характерами, которые открывают нашему взору порою больше, чем статистика».

И вот как раз «Сапожки», прекрасное художественное произведение, и открывает нам то, как жил обычный советский рабочий человек. Статистика могла показывать какие угодно «цифровые данные», взлёты благосостояния и тому подобное, а честная проза демонстрировала нам обратное…

Теперь о втором шукшинском рассказе, опубликованном в 42-м номере «Литературной России» за 1970 год.

«Петя» написан от первого лица. Это нечастая у Шукшина форма, и к ней он прибегает в тех случаях, когда необходимо или придать рассказу исповедальную форму (например, такое «я» мы видим в рассказе «Дядя Ермолай»), или предельно документальную (один из последних рассказов Шукшина «Кляуза», который имеет подзаголовок «Опыт документального рассказа»).

В «Пете» же «я» другое, особенное. «Я» в «Пете» – наблюдатель, чуть ли не соглядатай.

Вот как рассказ начинается: «Двухэтажная гостиница городка «Н» хлопает дверьми, громко разговаривает, скрипит панцирными сетками кроватей, обильно пьёт пиво…

Воскресенье. Делать нечего, я сижу спиной к дверям, к разговорам гостиничным и наблюдаю за Петей».

Далее рассказчик объясняет, словно бы оправдываясь: «Петя живёт напротив, в длинном низком строении; окно моего номера выходит к ним во двор».

Петя и его Лялька не вызывают у рассказчика симпатии. Тон рассказа сатирический, ближе к концу проскальзывают откровенно осуждающие оценки: «Эта сельская пара давно уж не смущается здесь, в большом муравейнике, освоились. Однако прихватили они с собой не самое лучшее, нет. Обидно. Стыдно. И злость берёт».

Наблюдая за кусочком их жизни, мы готовы согласиться с рассказчиком и тоже осудить. Но в самом последнем абзаце он меняет своё мнение, и проникается симпатией к этой парочке, а заодно проникаемся и мы:

«А меня вдруг пронизала догадка: да ведь любит она его, Лялька-то, Петю-то. Любит. Какого я дьявола гадаю сижу: любит! Вот так: и виды видала, и любит. И гордится, и хвастает – всё потому, что любит». И кажется, что сам рассказчик устыдился своего подсматривания, отвернулся от окна.

При всей формальной простоте – картинка с натуры – очень непростой по мысли рассказ. Да и есть ли они, простые, у Шукшина, если заставить себя задуматься, что спрятано под внешним словесным слоем. Если перевести, как советовал Вадим Кожинов в 1964-м, «внешнее» на язык искусства…

1971

В этом году Василий Шукшин предстал читателям «ЛР» как литературный герой. В номере от 22 января был напечатан рассказ Ирины Ракши «Евразия». Сюжет такой: «молодой специалист» с Алтая Вася Шульгин приезжает в Москву в командировку. При себе у него тетрадка стихов, которые он пытается показать редакторам в газетах и журналах. Те даже не берут тетрадку в руки, требуя принести стихи переписанными на машинке. Вася Шульгин приходит по объявлению к одной машинистке, но узнаёт, что она умерла. Перепечатать берётся её дочь Женя. Ей нравятся Васины стихи, и одну копию она оставляет себе… Васе уже некогда ходить по редакциям – он улетает домой. Но мы понимаем, что Женя попытается открыть людям поэта Васю Шульгина, а Вася ещё вернётся в Москву…

Можно, конечно, усомниться, что образ Васи Шульгина навеян Василием Шукшиным, но в рассказе есть некоторые неслучайные совпадения с биографией Шукшина. К примеру, родина Шульгина та же, что и у Шукшина – Сростки. Да и напористость вперемешку с застенчивостью очень напоминают если не самого молодого Шукшина, то уж точно многих героев его прозы и киноработ начала 60-х годов.

А если обратиться к биографии Ирины Ракши, то убеждаешься, что эти совпадения в её рассказе «Евразия» умышленны.