Сердца двадцати одного бились учащенно. У всех на уме было одно: наступил бы поскорее вечер.
Длинным и утомительным показался этот день. Они пробовали даже уснуть! Чем только не занимались! Но время текло очень медленно. Казалось, солнце стоит на одном месте…
Джигиты, стараясь не вызвать подозрения, подходили к Мергену. Он лежал с закрытыми глазами, но не спал. Одним своим взглядом умных глаз подбадривал, вселял надежду на благополучный исход задуманного плана.
Наконец, долгожданный вечер настал. Использовав наступающую темноту, все двадцать один человек во главе с Мергеном собрались в условленном месте.
Перед тем как покинуть лагерь бандитов, друзья договорились: живыми в руки басмачей не даваться. Лучше умереть в бою с ними, чем принять от них мучительную и медленную смерть.
Ночью, никем не замеченные, они ушли на поиски красных.
Наутро главарь банды узнал об исчезновении двадцати одного всадника в полном вооружении, в том числе и Мергена, которому всегда не доверял, особенно после возвращения от кызыл-аскеров. Но особенно он стал подозревать его после того, когда тот со всеми подробностями передал речь командира красных. И все же никак не верилось ему в измену джигитов: "Не может быть, чтобы двадцать один его всадник ускользнул из лагеря. Может быть, они пасут коней в лощинах, где побольше корма?"
По всем направлениям поскакали разведчики, обыскали прилегающие к стану лощины. Но нигде не нашли беглецов.
Главарь встревожился не на шутку. Собрав своих приближенных, в том числе и муллу, он обрушился на них:
— Лопоухие! Почему не прислушиваетесь к разговорам? Почему не знаете, кто чем дышит? Из-под носа ушли к кызыл-аскерам. А вы ничего не знаете?
Голос его срывался, лицо багровело. Все сидели молча в ожидании, когда утихнет его ярость.
— Теперь ждите появления кызыл-аскеров! Эти мерзавцы все наверное рассказали. Теперь придется сняться с этого места.
— Тахсыр!! — успокаивающе произнес пожилой чернобородый басмач, — если эти предатели ушли, то с наступлением темноты нужно ожидать появления кызыл-аскеров. Я вполне присоединяюсь к вашему мудрому предвидению. Печально только то, что у нас люди не прибывают, а убывают.
Быстро собравшись, басмачи снялись и ушли в глубь пустыни.
Мерген и его маленький отряд под утро оказались у нашей стоянки. На древке пики переднего всадника развевался красный лоскут.
Дежурныiй, командир отделения Нечаев, улыбаясь, подошел ко мне и Митракову, доложил:
— Товарищи командиры, к вам пожаловали гости в полном вооружении!
Увидев нас, джигиты быстро спешились. Мерген, оставив своего коня, вытянул вперед обе руки и радостный пошел к нам:
— Салям! — издали крикнул он.
Мы тоже пошли ему навстречу.
— О Мерген, салям! Похудел. Что, плохо тебя кормили басмачи? — пошутил я.
— Меня замучили разные думы и совесть тоже, как только я ушел от вас, — грустно проговорил Мерген.
— Ты, Мерген, окончательно вернулся? И эти джигиты? — спросил Попов.
— Да, да, они тоже!
— А завтра не уйдете обратно? — снова спросил Попов. Все заговорили сразу.
— Голову отрубите! С ними нам больше не по пути. Аллах свидетель.
В это время подошел командир дивизиона.
— Что это за делегация?
— Помните, товарищ командир дивизиона, — сказал я, — посланец, о котором я вам докладывал. Вот это тот самый Мерген. Он вернулся с целым отрядом джигитов, Б полном вооружении. Хотят честно жить и трудиться.
— Это очень хорошо, что пришли! Советская власть, я уверен, простит вас!
На следующий день, назначив Мергена старшим, мы отправили группу в районный центр. У них было письмо, адресованное председателю райисполкома. На прощанье пожелали им успехов на трудовом фронте и доброго пути.
В указанный срок Мерген со своей группой явился в райисполком. Через некоторое время каждый из них по желанию был устроен на работу, принят в колхоз. У кого были семьи — вернулись к ним.
Мы постоянно были в курсе их дальнейшей жизни. Они сдержали свое слово. Мерген был чабаном в одном из колхозов…
В июле 1940 года меня перевели с восточной границы на западную. Проездом через Москву я остановился на два дня, чтобы посмотреть сельскохозяйственную выставку. Когда я осматривал казахский павильон, кто-то взял меня под руку.
— Товарищ командир!
Я оглянулся. Сразу узнал Мергена, и вспомнился 1931 год, пески, барханы, басмачи.
— Мерген! Ну как ты?
Он протянул обе руки, обнял и прослезился. Все с удивлением смотрели на нас. А он все повторял с радостным волнением:
— Товарищ командир, товарищ командир…
Мы отошли в сторону и никак не могли начать разговор.
— Ну, Мерген, какими судьбами ты очутился здесь, в Москве? Мы-то военные, кочующий народ, а ты? Пошли в чайхану, попьем чаю, послушаем друг друга. Ведь девять лет прошло с тех пор.
Пришли в чайхану, сели за низенький столик.
Мерген почти не изменился, только лицо посуровело. Бронзовый загар делал его мужественным. Одет он был в вельветовый чапан на тонкой подкладке, такие же брюки, заправленные в хромовые сапоги. На голове войлочная белая шляпа.
Улыбаясь, он не отрывал от меня своего веселого взгляда.
