— Он что, до сих пор там? — шепчет Элис так, чтобы Кроули не услышал.
И Герберт ведёт плечом.
— Я… не успел, не стал… Да, — вздыхает признаваясь. — Там.
— Кричит, — продолжает Кроули, — кричит так, что я уже начинаю думать, будто бы там… человек, — заканчивает он шёпотом, округляя глаза, и косится с подозрением на графа.
— Я к себе, — устало качает тот головой, решая ни на что не отвечать и на нетвёрдых ногах направляется наверх. — Меня не беспокоить!
Элис поджимает губы. Из-за кузена, в благодарность, ей пришлось соврать стражам, совершить уголовно наказуемое деяние. А граф даже не может на минутку отвлечь мистера Кроули…
Да уж, его деньги им будут кстати, но только если он не будет совать нос в чужие дела…
Ещё и Курт… Плохой из него выйдет слуга, ой, плохой.
— Смотрите, — говорит она постояльцу, — феи не прощают обид.
— Так вы, — замирает он, — верите мне? — и глаза его начинают сиять от благодарности и радости. — Мне… Считаете, мне стоит вернуться и поговорить с существом ещё раз?
— Нет, вам нужно выйти прогуляться и не возвращаться до вечера, глядишь, тварь забудет о вас и не придушит в коридоре… Знаете, у нас сейчас и без того напряжения ситуация. Если вы умрёте в замке… это будет крайне невежливо с вашей стороны.
Кроули бледнеет. Пусть он уже и начал сомневаться в своём открытии, всё же погибнуть от твари или человека, которого то ли скрывают здесь, то ли о котором не знают вовсе, перспектива не из приятных.
— Вы правы. Я пойду… Вернусь вечером. С обо… с оборудованием! У меня есть образец фейри, я должен выяснить, что это. О, я докопаюсь до истины!
— Образец? — выгибает Элис светлую бровь.
— Да, — с гордостью выпрямляется Кроули, — мне через окно оно выдало некую бутылку, жидкость в которой я всё ещё не смог определить.
— Какая жуть… Нам хорошо бы позвать сюда священника! Мама говорила, что фэйри — демоны. А вы как думаете?
— Я думаю, что их природу сначала нужно изучить, чтобы затем уже делать выводы, — поделился он строгим голосом. — Но не считаю их демонами в классическом представлении. Ну, что ж, — как-то замялся он, вдруг смутившись, — пойду переоденусь и до вечера оставлю вас… Или, — Кроули шумно сглатывает от волнения, — вы можете составить мне компанию?
— Зачем? — не понимает Элис.
— Я приглашаю вас на свидание, — выпаливает Кроули. — Даже мой интерес к фейри меркнет пред вами.
Элис, будто даже смутившись, улыбаясь, отступает на шаг.
— Не говорите глупостей…
— Но это истинная правда! Признаться, я и сюда так спешно пришёл, не только, далеко не только из интереса к замку.
— Но вы знаете, — голос её дрожит, — кто я… Это неправильно.
— Мне всё равно, — отрезает Кроули.
И в этот момент к ним снова выходит граф.
— Элис, мне… Всё-таки нужен чай.
Она кивает и молча уходит на кухню.
Герберт ждёт её довольно долго. То есть, долго для Элис… Он уже понял, что со слугой ему повезло. Впрочем, её задержку графу легко объяснить — наверняка она занимается своим кузеном. Нехорошо вышло, как бы там ни было, надо было проведать парня и накормить его. К тому же Курт слегка… не в себе. Не стоит, наверное, провоцировать его, усугублять болезнь, даже если случайно. Герберту пора начинать больше думать о тех, кто рядом с ним.
Он отвык от этого. Последние десять лет Герберту приходилось думать о ближних своих лишь в том плане, не вонзят ли они ему нож в спину…
И ещё нет смысла теперь жалеть об испорченном отдыхе и несбывшемся спокойствии. Курт уже в замке, и это по вине (пусть Герберт и не специально) графа, как и в случае с Элис. И он, граф, должен нести за них ответственность.
Как знать, быть может, когда разрешиться всё с этими убийствами и прочим, Герберт даже сможет выставить это, как аргумент в пользу Курта. Якобы теперь граф ответственен за него, блаженного бедолагу, и вообще Курт — по праву его слуга. А преступления свои совершал он в то время, когда Герберту ещё не принадлежал, да и не в себе ведь парень! И, что уж… возможно и залог за него граф заплатить сможет.
Эти размышления неожиданно отняли у Герберта последние силы. Он трёт переносицу, крепко зажмуриваясь, сидя на кровати, и решает прилечь. Но как только голова его касается подушки, он проваливается в глубокий, тёмный сон.
Тёмный в прямом смысле — он ворочается на этой же постели, ничего не видя перед собой.
— Милый, Герберт, — голос жены ласкает слух, и её нежная ладонь опускается ему на плечо. — Тебе приснился кошмар?
Дыхание её щекочет Герберту щёку и он улыбается.
— Уже не помню… Я разбудил тебя?
— Нет, я не спала. Так и не смогла заснуть. Хочу воды…
— Я принесу, — приподнимается он и наугад приближается к ней, чтобы поцеловать.
Поцелуй приходится в висок.
Так странно… у Герберта щемит сердце.
Быть может, потому что где-то глубоко в душе он знает, что это лишь сон… А возможно — он уже и не помнит — в ночь ту и правда он ощущал нечто странное.
Как и Розали.
Она была чутка к людям, чувствительна к переменам погоды, замечала изменения в жизни, которые обычному человеку были бы незаметны. Но вот странно, то, что ждёт ребёнка, вовремя она не поняла.