И Кроули с гордым и довольным видом вынимает из-под стола папку с бумагами, словно специально всё это время держал её на коленях, чтобы было эффектнее.
— Я подключил связи и смог раздобыть список оборотней города с составными портретами. У нас не будет проблем с законом, если мы пройдёмся по их территории! Место, где живут волки, тоже относится к Бонсбёрну, частная собственность лишь их дома. Мы не будем заходить в них. Так, — улыбается, стараясь бодриться и не выдавать волнения, — посмотрим просто.
— Если они действительно причастны к убийствам, это может стать нашей последней прогулкой, мистер Кроули, — произносит Элис легко с манящей, как ему кажется, улыбкой.
И тут сверху раздаётся какой-то грохот.
Кроули вздрагивает.
— Я защищу тебя! Простите, — пугается пуще прежнего, — вас. Я это от волнения. Я не хотел. Точнее, хотел, но… Ох, прошу прощения! Пойду проверю…
— Н-нет, — прикрикивает Элис. — Это ведь просто еноты или лисы вновь забрались на чердак! Твари! Оба!
— Я и оно?! — возмущается, нет, скорее обижается он и замирает.
— Лис и енотиха!
— Ой, д-да… — Кроули прочищает горло и улыбается. — Пойду прогоню енота, я помогу! А после пойдём… Пойдём ведь? Где швабра? — оглядывается он, будто и правда надеется отыскать её в этой комнате. — Нужна швабра.
— Пожалуйста, Джон, не тратьте на это время… Ну, что вы? Граф в беде! Не поможем ему, неоткуда будет живность выгонять…
Кроули успокаивается и возвращается на своё место.
— Вы правы… А насчёт нашей вылазки не беспокойтесь, прекрасная Элис, у меня есть серебряный ножик. И кулон, острый, я дам его вам! Так спокойнее. Но я уверен, мы справимся без проблем.
Элис фыркает.
— Ещё можно взять столовое серебро… Я только его найти нигде не могу. А тётя описывала каждую вилочку в своих письмах…
— Быть может, посмотреть в её комнате? У неё ведь была здесь личная комната, ты не знаешь? Простите… Вы. Я хотел сказать, вы!
— Ну что ж, я тоже путаюсь. Давайте тогда на «ты», — выдыхает она с облегчением.
— Ах, — сияет он, — ах, я и мечтать не смел, — и целует ей руку, поймав её в свои ладони. — Я так рад. Конечно, давай… Элис.***Если смерть Мэрайи вызвала в Людарике лишь сожаление, то произошедшее с Бернардом Хизаром сказалось на нём весьма бодряще.
Он изрыл весь город в поисках хотя бы тела помощника, попутно натыкаясь на следы других бесконечных мелких преступлений, на которые раньше посмотрел бы сквозь пальцы.
Но сейчас…
Только ленивый не получал от него хлёстких, точных ударов и отборного элмарского мата перед поселением в сырую и тёмную камеру.
Вот только тело Бернарда так и не нашли, ни на дне реки, ни внизу по течению, ни близ того места, где свидетель видел, как в спину ему воткнули нож.
Вот только этот господин — какого ж чёрта! — преступника не разглядел.
Версий было много, от старых врагов стража до тех, кто связан с нынешнем громким делом.
Людарик погрузился во всё с головой, лишь вырывала из расследования надежда, что Бернард всё ещё жив.
Быть может, всё это бред? И спит он где-нибудь пьяным?
Но шли дни, стоило признать, что на него это не похоже.
Что если бы он мог вернуться, уже вернулся бы.
Людарик срывался каждый раз, когда кто-то упоминал о «смерти Бернарда», так что в итоге никто не заговаривал об этом не только в участке, но и во всём городе. Везде, где глава стражей мог бы услышать и разораться…
Благодаря болезненной реакции Людарика дни в Бонсбёрне стали ещё мрачнее.
Он переводит взгляд на очередную корзинку с едой, оставленную Элис, усмехается и, захватив её, направляется в камеру Герберта Оуэна.
— Есть разговор, — заявляет, стиснув в бледных пальцах револьвер.
Граф одаривает его тяжёлым, мрачным взглядом, который будто бы безразлично переводит на оружие и едко усмехается.
— Решили меня казнить без суда? Всё кажется таким очевидным, что и медлить нельзя?
— Я бы мог, вполне. Чем не быстрый способ узнать, убийца ты или нет?
Людарик садится напротив, перекинув ногу на ногу. Поглаживает револьвер длинными, скульптурно-тонкими пальцами. Рассматривает Герберта.
После посещения волковеда ему стало заметно лучше, пусть и выглядит граф до сих пор слабым и болезненным.
Он тяжело вздыхает и усмехается.
— О, а как же в таком случае мои приспешники, или кого там мне приписывают? Не боитесь, что начнут мстить или сами понесут тяжкое бремя миссии, что я им оставлю? Или какие там ещё слухи ходят? Чем объясняют моё преступное поведение помимо безумства и мести за несправедливое заключение? Потому что ни с первым, ни с другим я несогласен.
Герберт словно издевается, насмехается… даже не над Людариком, а над своим положением. Что заметно раздражает его самого, но граф изо всех сил старается не терять лицо.
— Давай начистоту, — тянет Людарик, — я не думаю, что ты убийца.
У Герберта дёргается угол губ и ползут вверх брови. Он явно ожидал чего угодно, но не этого.
— Прошу прощения?