Этот тезис нашел свое яркое подтверждение в выступлениях Рейтерна и Горчакова. Министр финансов, как всегда, был последователен в своих опасениях. Только на этот раз он уже стал намекать, что «Россия окончательно погибнет не только в случае войны, но даже и тогда, если долго еще будем держать армии на военном положении». Горчаков же утверждал, что вовсе нет надобности содержать войска в боевой готовности. И теперь его рекомендации, по словам Милютина, звучали так:
«…если мы убедимся окончательно в нежелании держав побудить Порту к уступкам, то мы тогда объявим, что перестаем действовать заодно с Европой, — и сами… что же делаем? — распускаем армию и предоставляем Турцию собственной судьбе!!.»
И вот этот «мудрейший» совет «ничегонеделанья» — финал всей эпопеи горчаковского урегулирования Балканского кризиса?! «Чудовищное мнение» — так военный министр оценил высказывание канцлера[670].
Принимавший участие в совещании Игнатьев попытался примирить позиции канцлера и военного министра. 12 (24) февраля он представил императору свой план выхода из создавшегося положения: «при совершенном неуспехе всех дипломатических переговоров» в начале апреля может последовать предъявление Порте ультиматума. Но для скорейшего выяснения положения дел надо отправить «в Берлин и Лондон» особое доверенное лицо, «до отправления ответов на наш циркуляр»[671].
Как и в предложениях Рейтерна и Горчакова, у Игнатьева также доминировал настрой на поиск мирных путей преодоления кризиса. Однако основная мысль у него была созвучна тезису представителей военного ведомства: нам нужен мир, но мир не любой ценой.
Игнатьев даже счел возможным вернуться к формуле умиротворения, которую он предлагал Александру II в октябре 1875 г. в Ливадии. На основе решений уже Константинопольской конференции Игнатьев вновь посоветовал начать непосредственные русско-турецкие переговоры. Эту мысль он внушал и турецким представителям еще при закрытии конференции в Константинополе. Лучшим вариантом Игнатьев считал личную встречу Александра II с Абдул-Гамидом. Но как минимум для начала мирных переговоров турки должны были направить в Петербург чрезвычайного посла. Игнатьев не без оснований полагал, что в окружении султана были влиятельные сановники, разделявшие такой подход. Для продвижения этого мирного плана им был даже оставлен в Константинополе специальный агент, находившийся в контакте с членами правительства и представителями «Молодой Турции»[672].
Предложение о начале непосредственных переговоров с турками было Горчаковым отвергнуто, а вот идея о посылке в Европу «особого доверенного лица» нашла одобрение. Этим «лицом» стал сам Игнатьев. Решение приняли быстро, и отъезд Игнатьева в Европу назначили на 18 февраля (2 марта) 1877 г. Цель поездки отчасти совпадала с недавним циркуляром: выяснить, что собираются предпринять великие державы после провала Константинопольской конференции. Но в Петербурге все же надеялись, что удастся заполучить еще и некий общеевропейский документ, который, с одной стороны, станет инструментом давления на Турцию, а с другой — даст России возможность после всех ее грозных заявлений, сохранив лицо, избежать войны. Для этого Игнатьева снабдили проектом протокола, в котором содержались требования к Турции осуществить решения конференции.
К моменту отъезда Игнатьева в Европу российское руководство оказалось в ситуации очередной развилки.
На основе поступивших к середине февраля 1877 г. донесений в Петербурге сложился новый информационный фон. Несмотря на все старания французской дипломатии в ходе Константинопольской конференции создать видимость англо-франко-российского сближения, Бисмарк не придал им значения и «полагал, что группировки 1875 г. более не существует». После провала конференции он, «по своему обычаю, используя печать в качестве дипломатического оружия», вновь поднял тревогу, «придравшись “к слухам о концентрации французской кавалерии вблизи германской границы”»[673]. Правительство Вильгельма I начало новый раунд дипломатической обработки Англии и России. В Петербурге стало известно об обращении Бисмарка в Лондон с предложением союза против Франции и об отклонении этого предложения британским правительством. Россию же Бисмарк по-прежнему призывал скорее начать войну против Турции. Одновременно Шувалов сообщал, что Биконсфилд «переменил тон» и заговорил «о своей дружбе к России». В то же время Порта, заискивая перед Европой, продолжала добиваться ее расположения заявлениями о глубоких реформах, скором заключении мира с Сербией и Черногорией и последующем роспуске войск, содержание которых тяжким бременем лежало на опутанной огромными долгами турецкой казне.
