И когда, наконец, Сталин, как бывший студент духовной семинарии, понял это и освободил Православную Церковь, вот тогда и сатанинские полчища покатились обратно на Запад. Все жалели ленинградцев. Даже казахский акын, мусульманин Джамбул прислал в осажденный город свои чудные стихи: "Ленинградцы - дети мои". В это же время и мне под утро в тонком сне привиделось, как святая Нина предстоит перед престолом Божиим на коленях и молит Господа пожалеть и помочь страдающим людям осажденного города одолеть врага и супостата. И при этом из ее глаз по щекам катились крупные, величиной с виноградину, как бы хрустальные слезы. Я это растолковал так, что Божия Матерь дала послушание святой Нине быть споручницей этому осажденному городу.
Издревле на Руси было принято, что в день какого святого одержана победа над врагом, значит, этот святой и способствовал ей.
И посему жители Санкт-Петербурга, в знак Божией милости к ним и в знак признательности святой Нине за ее предстательство перед Господом, в каждом храме города на Неве должны иметь образ святой Нины с соответствующей надписью в память полного снятия блокады, чтобы потомки помнили и знали о наших скорбях и радостях. Ну, а если и храм созиждут в память святой равноапостольной Нины и всех мучеников блокады, то благо будет им и потомкам их.
И вот, по прошествии многих лет, когда я из Грузии вернулся в Санкт-Петербург и в один из дней пошел в часовню святой блаженной Ксении на молебен, а после зашел в Смоленский храм, и там увидел я икону святой равноапостольной Нины с дарственной надписью в память снятия блокады. Исполнилось то, о чем говорил митрополит Зиновий. Но, к сожалению, исполнилось пожелание святителя пока только в одном храме Петербурга. В том благодатном храме, который строила по ночам своими ручками святая блаженная Ксения Петербургская.
Кавказский пустынник, священно-монах отец Кронид
Давно я хотел научиться дивному и спасительному молитвенному деланию - Иисусовой молитве, но никто в наших краях мне толком не мог объяснить, как правильно взяться за это, а у самого ничего не выходило, хотя я читал и "Добротолюбие", и святого Паисия Величковского, и святителя Феофана Затворника. Но, видно, душа еще не созрела для этого святого делания, вероятно, и сам я еще стоял на первой ступеньке духовного восхождения, где еще разум и душа не удобрены благодатью Духа Святого, и ангел-хранитель, приснившийся в утреннем сне, пропел мне печально: "Анаксиос, анаксиос, анаксиос!", - что по-русски обозначает: "Недостоин, недостоин, недостоин".
Итак, я взял на службе очередной отпуск, выпросил еще и за свой счет и отправился в горы Абхазии, где, прослышал, есть старцы-пустынники, искусные в Иисусовой молитве. В Сухуми, в православном храме мне подробно рассказали, как и где их можно отыскать, проводили до Бзыбского ущелья, а там нашелся и попутчик-пустынник. И вот, после долгого и трудного пути я у дверей кельи одного из старцев. Дверь в сени была сработана из толстых ясеневых досок, потемневших от времени, туманов и докучливых зимних дождей. В верхней части в доску был врезан древний литой крест с распятием, а под ним кривыми буквами белой краской надпись: "Святый Архангел Михаил".
Я постучал костылем в дверь и возгласил:
- Молитвами святых отец наших Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас!
За дверью послышались шаги, скрип отодвигаемых засовов, и старческий голос громко произнес:
- Аминь!
Дверь отворилась, и на пороге появился высокий, несколько согбенный, весь седой старец. Он щурился от света и, держа ладонь козырьком над глазами, приветливо вглядывался в меня. Он был одет в ветхий серый подрясник, подпоясанный широким кожаным ремнем, на груди иерейский восьмиконечный крест.
- Благословите, батюшка! - сказал я и сложил ладони ковшиком.
- Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, да благословит тебя Бог на самое доброе.
Перекрестив, он поцеловал меня в голову. Мы прошли в келью, из-за маленьких оконец в ней стоял полумрак. Я помолился на образа, положив три поклона и еще поясной поклон старцу. Он тоже отдал мне поясной поклон.
- Садись, рабе Божий, на лавку, отдохни, а я пока трапезу нам спроворю.
Я снял котомку и засунул ее под лавку, сел и огляделся. Стены кельи были сработаны на скорую руку из потемневших от старости и копоти бревен, между которыми торчали клочки белесого мха. К матице - заглавной потолочной балке - привязаны пучки сушеных трав, корешков, связки сухих грибов, лука, чеснока, мешочки с крупой и корзины с сухарями. Под ногами, благожелательно мурлыкая, вертелся тощий трехцветный кот - страж и хранитель стариковских припасов, гроза и губитель бесчисленного мышиного племени. Напротив стояла сложенная из дикого камня печка, наподобие русской, топившейся по-белому, то есть с трубой. Над очагом вмазана медная иконка "Знамения Пресвятыя Богородицы".
