Вот и все, он снова ничего не предпринял. Да, он выкупил Нору, он лечил Салли, но Ваас уже считал его своим подчиненным и, что еще хуже, доктор этому почти радовался, ликуя от уверенной фразы главаря «подчиненных не продаю». Снова тогда Бен испытал безо всяких косячков марихуаны легкий приступ любви ко всему окружающему безобразию, в котором он нашел свое место, к которому приспособился и жил, не опасаясь быть проданным. Но только на миг, только до тех пор, пока не вывели купленного раба, только пока не донесся шелест пересчитываемых Ваасом зеленых купюр из толстой пачки…
Гип научился откидывать от себя боль незнакомых людей, потому что слишком много ее вокруг обреталось, да и из-за специфики профессии приходилось иметь дело с чьими-то мучениями, вроде бы облегчая их, но он уже не знал, ставит ли перед собой такую цель. Хуже всего, что знавал он коллег с большой земли, которые к законопослушным пациентам были так же равнодушны, как он к пиратам.
***
После продажи одного из рабов и съемки на выкуп еще двоих, Ваас покинул товар, по поручению Хойта нагрянув с «инспекцией» на конопляные поля босса у юго-восточной оконечности северного острова. Бен не понимал, почему его по-прежнему таскают с собой. Он оказался на том аванпосте-деревне, где впервые застал перестрелку с ракьят, где пугливо прятался под стол. Теперь это казалось смешным, хотя он уже почти отвык от перестрелок, отвык от отдаленных выстрелов в киснущих джунглях.
Просто приспособился к жизни в аду, зато довольно тихом. Впрочем, в захваченной деревне все оказалось не так безмятежно: кто-то пытался совершить диверсию, виновников не поймали, зато повесили две оставшиеся семьи рыбаков якобы за то, что они не признались, кто являлся зачинщиком. Люди так и остались в своих домах с тростниковыми крышами, поднятые за шею на веревке, перекинутой через основную балку под потолком. И на них Бен не желал смотреть, но не мог избавиться от сознания произошедшего…
Еще мелкий страх бродил протухшим компотом: на острове вновь делалось неспокойно, ракьят не намеревались сдаваться, и в последние дни поговаривали, что осуществлялись новые попытки отбить один из ближайших к их деревне аванпостов, правда, Бен ничего подозрительного не видел и не слышал. Выстрелы… До чего же он, безоружный, не хотел снова закрывать уши от приближения автоматных очередей, с содроганием вслушиваться в каждый новый отзвук проклятого оружия, гадать, вернется ли главарь и что делать, если не вернется, кто придет на смену. А если выиграют ракьят, то какова будет его судьба и пленниц?
К последним на «Верфь Келла» отправились ближе к вечеру. На моторных лодках движение вдоль острова не составляло труда и практически не представляло опасности. Но все-таки перемещения из одного конца в другой с остановкой в гроте заняли весь день, так что на ночлег расположились глубокой ночью, когда серп полумесяца висел посреди небосвода, не ведая, что не озаряет никому путь своим половинчатым сизым свечением.
Доктор, тем не менее, радовался снова оказаться на том аванпосте, снова увидеть Нору и Салли. Однако он будто забыл, что с ним прибыл и главарь, который после ужина и немалого количества выпивки решил, что неплохим завершением дня станет общество «личной вещи», естественно, не философские беседы о вечном, хотя об этом он тоже любил порассуждать. Но какое, спрашивается, имел право говорить о чем-то непоколебимом и светлом, очерняя, оскорбляя, искажая?.. Способный только на разрушение, мстящий за свою духовную инвалидность причинением боли тем, кто слабее.
— Бен! Он снова потащил ее! Бен! Ты должен остановить его! — металась рядом Нора, точно кошка, у которой на глазах кидают в воду слепых новорожденных котят.
Доктор поразился, насколько женщина прониклась за короткий срок дружескими чувствами к безвестной для нее девочке. Может, она тоже увидела в Салли душу, а не только тупую озлобленность, как в остальных пленницах, которые и между собой плохо ладили, и на контакт идти не желали, точно смирились с тем, что они вещи, что они не-люди.
Нора сжимала руки в кулаки, бросая полные отчаяния и ярости взгляды на дверь штаба, за которой, как всегда, скрылся главарь с Салли. Для Бена — уже привычная неизбежность. А для Норы — дикость, все еще преступление, она не поняла, что не действуют на Рук Айленде правила человечности. И призывать ее привыкать казалось слишком лицемерно.
— Нора, — с невыразимой болью в голосе отозвался доктор, сам едва не плача от виденного за этот долгий день. — Он главный! Это невозможно! Он здесь главный, разве… Разве ты не понимаешь?
— Понимаю. Но… Ты должен это остановить! — Нора опустилась на колени, почти зарыдав, привлекая непонятливые неодобрительные взгляды пиратов, женщина немного тише бормотала. — Ей же только вчера девятнадцать исполнилось. А мы едва вспомнили день ее рождения. Она забыла, представляешь? Потому что никто никогда не отмечал. А еще она любит морские раковины слушать, потому что там «море поет». Бен! Она совсем ребенок еще! Почему?! Как он смеет?!
