Уроки некромантии я ненавидел более всего. Помимо аромата, сама их атмосфера пропитана одной лишь смертью. Никакого намёка ни на воскрешение родных, ни на какую-либо жизнь здесь и в помине не было. Это мне довелось усвоить очень чётко. Сегодня проходило практическое занятие. Профессор Нагай наблюдал за нашими успехами.
Я терпеливо корпел над своей мумифицированной мышкой. К сожалению, сохранить вторую мне не удалось. Какая могла идти речь о продвинутых способах бальзамирования, которые мы испытывали на ней, если даже по их словам простая мумификация первой мне не особо-то и удалась. Даже завернуть её в крошечные лоскуты ткани, да склеить смолой, оказалось для меня необычайно трудным испытанием.
Как только я забрал из холодильного хранилища свой единственный экземпляр, то сразу же проверил его сохранность. Мышиная мумия была в порядке. Я мог спокойно выдохнуть.
Было не счесть который раз я пытался воскресить эту несчастную мышку. Не вернуть её к жизни, а простейшим некромантским «кодом» заложить в неё выполнение основных действий. Хотя бы банальное движение по плоскости. Тем не менее у меня не получалось вообще её «поднять». Сам факт воскрешения её из мертвых мне не удавался. Абсолютно все другие студенты как Красных львов, так и других отрядов, двигались в обучении дальше. Я же застрял с этой злополучной маленькой мумией. Впрочем, касалось это не только некромантии, другие предметы стали таким же камнем преткновения в моей учёбе. На один лишь перевод текстов, по которым мы изучали материал, приходилось тратить слишком много времени. А уж лекции профессоров, произносимые слишком быстрой речью, без Мидия я совсем перестал воспринимать. Оставалось только махать мечом и ничего более…
Пока моя маленькая мумия не станет «фамильяром», самостоятельно заниматься с чем-то более крупным мне запретили. Оставалось только слушать лекции профессора Нагая.
Я занёс руки над давно мёртвой крошечной тушкой и стал читать заклинание, которое всё равно плохо понимал. Разве что знал, куда вставлять собственные слова, описывающие поведение мышки. Нагай строго предупреждал, что описания поведения должны сопровождаться сопутствующими мыслями в голове. Я должен представлять в голове код её поведения. Как сказал профессор: «Наша мысль оставляет отпечаток на ожившем мертвеце». Не в первый раз, но вокруг моих рук появилось знакомое некромантское зеленоватое свечение. Правда толку от этого, к сожалению, так и не было. Более этого, это свечение меня пугало. Мне было мерзко осознавать, что оно исходит от моих и без того окровавленных рук. За ним ничего не последовало. Забинтованная мышка так и продолжала лежать на столе. Я тяжело вздохнул. Смеяться над моей бедной мышкой давным-давно перестали абсолютно все.
Как отстающему студенту, мне наказали ассистировать бальзамирование и препарирование человеческих останков как самому профессору Нагаю, так и кому-то из других учителей или студентов, если случалось такое, что их занятие проводилось параллельно с нашим в одном из соседних помещений. Самостоятельно заниматься практической частью наших следующих уроков мне запретили. В наказание досталось быть ассистентом. Правда, как сказал Витус, откуда-то узнав об этом, мне очень сильно повезло. По его словам, мне достался больший материал для изучения, а также возможность наблюдать за правильными действиями преподавателей. Мне тяжело было его понять, а тем более согласиться.
Зачем вообще может быть нужен такой навык? Ничего кроме мерзости и угрызений совести перед трупом покойного я не испытывал от этого наказания.
Благодаря этому отвратительному занятию я прежде времени стал воочию исследовать человеческую анатомию, к которой остальные студенты ещё только приближались. Они готовились к воскрешению. Некромантским делам над злосчастными трупами людей. А меня ожидали разве что самые низменные из занятий будущих адептов некромантии: препарирование, да бальзамирование. Я просто выполнял чёрную работу перед тем, как мои соотрядники будут проводить обряды некромантии. Правда, не знал я, когда их это ждало. Может, готовились эти тела для старших курсов. Меня перестало это волновать.
Разрезать живот даже покойника в первый раз это испытание храбрости куда похуже чем любые, какие я мог вообразить. И дело даже не в смраде, сразу же заполонявшем помещение. Само зрелище рассекаемой плоти вызывало во мне дрожь, словно передо мной развернулся ад, распахнулись врата в бездну.
Как я могу забыть сцену, когда впервые это делаю под пристальным наблюдением профессора Нагая? Она стояла перед моими глазами каждый раз, когда я вновь занимался сей чёрной работой. Нагай лишь махал рукой, когда пища покидала мой желудок при виде зрелища выпотрошенного тела покойника.
