— Дай, — Ашит протянула руку, и я отдала ей лампу.
Больше приказов не было, и я осталась стоять в стороне, наблюдая за тем, что делает мать. Шаманка опустилась на колени между ног Агыль. Продолжая что-то бормотать на древнем языке, Ашит водила лампой над животом женщины. Голос матери то набирал силу, то вновь превращался в едва слышное монотонное бормотание. А потом она встала, вознесла над головой сосуд и начала раскачиваться из стороны в сторону. Кажется, теперь она пела, но не могу сказать точно, просто звучание вдруг стало напевным.
Я перевела взгляд с матери на Агыль и увидела, что лицо ее больше не скривлено, словно на женщину снизошло успокоение. Она задышала ровней, даже немного расслабилась. Похоже, боль, терзавшая ее, уходила, подвластная воле шаманки. А потом Ашит обошла женщину, опустила лампу к травяному крошеву, и я охнула, потому что трава загорелась. Однако никто не спешил ее тушить, только Орсун сделала шаг ближе.
Шаманка распрямилась и протянула руку в мою сторону. Поняв, чего от меня ждут, я поднесла матери хот и било, как называлась короткая палка. Ашит отдала мне лампу, и я снова отошла, не зная, что делать дальше. Но мать на меня внимания уже не обращала. Она подняла над головой хот и пошла по кругу, следуя за язычком пламени на полу. Бум… Бум… Уже привычно глухие удары понеслись по дому. Я прикрыла глаза и медленно выдохнула, слушая звук хота. Мне вдруг подумалось, что если я смогу, как и в ночь спасения Танияра, войти в обряд, то увижу Белого Духа. Смогу еще мгновение полюбоваться идеальными чертами благородного лица.
Удивительно, но его облик не будил во мне влечения, только чистый и искренний восторг. Преклонение и трепет — вот, что я чувствовала. И мне вновь хотелось заглянуть ему в глаза, быть может, услышать свое имя из его уст, понять, что Он всегда рядом… Но не вышло. Я просто слушала глухие удары, голос шаманки и вновь появившиеся стоны Агыль. В транс я так и не впала.
Открыв глаза, я увидела, что лицо женщины вновь исказилось. Удары в хот участились. Шаманка теперь не просто расхаживала. Ее движения напоминали своеобразный танец, сплетенный из раскачиваний, кружения и наклонов. И всё это она совершала, не останавливая своего хождения вокруг Агыль. И голос стал звучать громче и напористей. Я смотрела, и мне не верилось, что всё это может делать древняя старуха. Она ни разу не оступилась, не сбилась, не запнулась, и даже дыхание не подвело свою хозяйку.
А потом Агыль застонала громче, чем раньше, стиснула зубы и приподнялась, заметно напрягшись.
— Ы-ы-а-а! — надрывно выкрикнула она и снова растянулась на подстилке.
Вот теперь Орсун отлепилась от своего места. Она опустилась между ног Агыль, сдвинула ее подол повыше, и женщина снова поднатужилась.
— А-ах! — выдавила бедняжка, и знахарка что-то негромко сказала ей. — Я стараюсь, — прохрипела в ответ Агыль.
И мне стало не по себе от вида чужих мучений. В это мгновение я вдруг поняла, что ни шаманом, ни даже знахаркой быть не желаю. Мне хватит знания трав, это всегда может пригодиться. А то, что творилось на полу… бр-р.
— Ну-у же-е, — натужно протянула Агыль. — Пусть он вы-ыйдет, пу-усть… А-а! — громко выдохнула она и обессилено упала навзничь.
— Помоги, — махнула мне Орсун.
Я несмело приблизилась. Во рту в одно мгновение пересохло от кучи предположений, что я должна буду делать. Если бы не кулуз, то скрыть испуг мне бы не удалось, потому что глаза мои были широко распахнуты.
— Подними ее, — велела знахарка.
И я стала спинкой кресла, в которую Агыль уперлась плечами и головой. Ее ступни Орсун прижала к своим коленям. А за нашими спинами продолжала свои песни шаманка. Голос ее звучал теперь на пределе, удары слились в непрекращающуюся череду, и, казалось, сами движения превратили Ашит в смазанную тень. Я скосила на нее глаза, но тут же забыла о матери, потому что в мою руку вцепились мертвой хваткой пальцы Агыль.
— М-м-м, — замычала я, стараясь справиться с неожиданной болью.
Моих страданий никто не заметил, потому что Агыль натужно закряхтела. Орсун часто закивала, одобряя происходящее. Пальцы на моей руке сжались с новой силой и мое:
— А-а! — слилось с вскриком Агыль и плачем младенца.
— О-ох, — протяжно выдохнула женщина, и я выдернула руку из ослабших пальцев.
Мне хотелось выругаться ровно до того мгновения, как я увидела его. Маленький, красный, сморщенный, облепленный какой-то гадостью… Младенец сейчас совсем не выглядел так, как я представляла. Он разевал беззубый рот в надрывной крике, а на моем плече улыбалась женщина, кажется, готовая потерять сознание.
— Сын, — прошелестел ее голос. — Ахтыр.
