Над Стиксом пролетел уже родной нам всем гудок. Только на этот раз показалось, что он был длиннее и протяжнее, чем обычно. Я видел, как захлопнулись ворота, как построились, а затем строем вышли со своего поста военные, и последний из них заблокировал вертушки. Теперь в резервации остался только специальный отряд, призванный поддерживать порядок в зоне. Комендант и полиция эвакуированы. Продовольствие и товары первой необходимости начнут поставлять на особом режиме. Чрезвычайное положение, пока ситуация в резервации не будет признана стабилизировавшейся. То есть, возможно, навсегда.
С железным лязгом опустились непроницаемые заслоны, полностью отрезавшие нас от сообщения с внешним миром.
Мы с Фрэем, как и многие другие, еще некоторое время стояли и смотрели в туннель, на постепенно гаснущие фонари на стенах, на пустынные и безлюдные проходы, в которых так привыкли видеть солдат, одетых в хаки, словно те были такой же неизменной деталью, что и железные пропускные рамки, считывающие код.
Не успел я прийти в себя, как откуда-то сбоку вынырнул вертлявый человек с подвижной мимикой лягушки и, ткнув мне в лицо диктофоном, спросил:
— Что вы ощущаете после полного закрытия ворот?
Мы с Фрэем недоуменно переглянулись. А человек-лягушка уже поднес диктофон к своему рту и быстро стал наговаривать, делая неправильные паузы в тексте:
— Похоже, что постоянные обитатели резервации находятся в глубоком шоке. Еще несколько минут после закрытия зоны никто из них не мог вымолвить и слова. Вокруг повисла тяжелая гнетущая тишина. Но обстановка пока спокойная. Стычек на дамбе зафиксировано не было, что еще раз подтверждает версию с излишней раздутостью слухов о резне, творящейся по ту сторону Стикса.
Я, как завороженный, смотрел на его двигающиеся губы, которые, казалось, все никак не могли правильно сойтись вместе.
— Псих, — бросил Фрэй и пошел вперед, прочь от ворот.
— Постойте, что вы себе позволяете? Я репортер независимой газеты, член ДзСР! — Человек вцепился в мой локоть, и я просто не знал, как оторвать его от себя, не причиняя вреда. — Я хочу вам всем помочь!
Фрэй оглянулся.
— Бери этого типа в охапку, пускай идет с нами.
Тащить силой репортера не понадобилось. Наоборот, он буквально повис у меня на рукаве, задавал кучу вопросов, и на половину из них тут же отвечал сам, без умолку наговаривая проникновенные тексты на диктофон.
Несмотря на закрытие ворот и то, что все остальные заведения на набережной стояли темные и молчаливые, словно из них вместе с материковыми посетителями отошла душа, «Плутоник» в этот день я оставил открытым. И дело не в прибыли, а в том, чтобы многим моим знакомым было куда пойти вместо мрачных внутренних притонов.
В одном углу немногочисленные свободные корейцы заливали чистой водкой свою чисто-корейскую душу. У Джэджуна смена, иначе бы и он обязательно появился здесь. В другом углу боевики Фрэя гуляют, как в последний раз. Может быть, и вправду последний — кто его знает. Несколько китайцев уныло сидят возле сцены — теперь-то я, наконец, смогу понять, на ком из всего многочисленного клана стоял код. Те, у кого кода не было, уже по ту сторону ворот, ну а оставшиеся чувствуют себя рыбой, выброшенной на берег. Для них это почти как первый день в резервации.
Прицепившийся к нам репортер прыгал от столика к столику с радостью туземца, впервые увидевшего белых геологов, что-то выспрашивал, не расставаясь с диктофоном, словно был рожден с ним вместе благодаря новому виду мутации.
На сцене впервые за долгое время выступала местная группа: на открытом плече басиста явно проступали черные жесткие линии кода, а по шее барабанщика вниз уходили тонкие шрамы, словно ручейки расплавленной в каком-то адском жару кожи. Фрэй, сидевший рядом, следил за музыкантами очень внимательно. Я не мог почувствовать, но был уверен в его невысказанном желании оказаться на сцене с барабанными палочками в руках. У него были все возможности сидеть там, но он никогда ими не воспользуется: единожды выбрав совсем другой путь, не свернет с него даже на секунду. Мне никогда не понять такой целеустремленности и, уж тем более, никогда не примерить ее на себя. Я не знал, есть ли тут чему завидовать… или, может быть, сочувствовать…
На сцене солист хриплым голосом выводил:
Моя жизнь, словно нить, сквозь тонкие пальцы
Не проскочит, не сможет тебя обмануть.
Даже если захочется дольше остаться,
Ты не дашь мне в пути лишний час отдохнуть.
— Что ты теперь собираешься делать? — спросил я Фрэя.
Тот неопределенно пожал плечами и сделал глоток из стакана, словно на этот раз действительно не знал или не просчитал дальнейших действий.
— Такое ощущение, что от меня уже ничего не зависит. Дальше все решат за нас.
Я не буду скучать и проситься обратно,
Вспоминать твой порог и пытаться свернуть.
Ты прядешь мою нить, да не так уж опрятно,
Так что я не рискую ее затянуть.
Мой друг не отрывал глаз от сцены. Мне не понравился такой ответ.
— Кто решит?
— Тот, кто встал во главе западной группировки.
Я подавился своей выпивкой.
— Что? Тебе стало что-то известно?
