Цепочкой, один за другим, пробираемся сквозь кустарник. Умышленно выбираю труднопроходимые места. Под ноги то и дело попадают скользкие камни, густо переплетенные корни. Но разведчики идут тихо, словно тени, ничем себя не выдавая.
Часа через полтора подходим к своей пещере. Здесь нас встречает Захаров. Передаем ему все собранные за ночь документы. Отойдя в сторонку, он начинает составлять очередное радиодонесение. В восемь утра час будут ждать в эфире.
Развязываем гитлеровского капитана медицинской службы, захваченного в спущенной под откос легковой автомашине. Он вез в Ялту донесение о потерях под Севастополем одной из немецких дивизий. Донесение это мы передали по новому адресу. Днем гитлеровец сидит развязанный, а на ночь, когда на базе остается один Захаров, мы его связываем. Немец уже привык к этому «режиму», и когда с наступлением темноты мы начинаем готовиться к выходу на шоссе, сам ложится, протягивает ноги и складывает за спиной руки, чтобы нам удобнее было его связывать.
Татарин Ахмет, которого мы захватили в первый день после высадки, очень услужлив. Он открывает консервы, режет хлеб, разливает по кружкам ром. С продовольствием у нас раздолье. Вместе с документами мы принесли со спущенных под откос автомашин хлеб, консервы и даже несколько бутылок вина. А вот в первые дни составить меню на каждый день было не так-то просто.
Все засыпают, как только голова прикасается к укрытой плащ-палаткой куче листьев, служившей нам «коллективной подушкой». Не спят только гитлеровский медик да татарин. Они уже успели выспаться. Чуть в сторонке, развернув свою рацию, устроился Захаров. Приближается время обмена короткими радиограммами с Севастополем, А я, присев на камень, начинаю, чтобы не уснуть, перебирать в памяти события последних пятнадцати суток. [44]
...На третий день после возвращения из евпаторийской операции капитан Топчиев вызвал меня, усадил, спросил, как я отдохнул, и сказал:
— Получен приказ: высадить в тыл противника несколько диверсионных групп, в том числе и на Ялтинское шоссе. Командование располагает данными, что враг готовится ко второму штурму Севастополя. Подтягивает свежие части, технику. Требуется хотя бы примерно установить его силы. Нужны показания «языков», документы. Ну, а кроме этого, надо и пошуметь там, чтобы гитлеровцы не забывали, что они здесь нежеланные гости...
Уточняя детали предстоящей операции, я узнал, что моя группа, которой предстояло действовать на Ялтинском шоссе, будет состоять из шести человек. Высадят нас в районе Мухалатки. Днем мы должны будем наблюдать за шоссе, подсчитывать и передавать в отряд данные о проходящих войсках, а по ночам уничтожать вражеские автомашины, обозы. Операция продлится примерно шестнадцать дней.
И вот 10 декабря 1941 года от причала Стрелецкой бухты отошла небольшая шхуна. Прощально мигнул луч фонаря поста СНиС. И, нетерпеливо пофыркивая мотором, шхуна, покачиваясь на волнах, взяла курс на Ялту. В тесном кубрике, великодушно предоставленном командой десантникам, в одном углу матрос Захаров — наш радист — бубнит себе под нос какие-то цифры, задавшись целью запомнить шифр, которым предстояло пользоваться для связи с командованием В другом углу старший сержант Гончаров, матрос Марков и свободные от вахты моряки из экипажа шхуны окружили что-то вполголоса рассказывающего матроса Буфалова. Судя по приглушенному смеху, то и дело раздающемуся оттуда, история была веселой. На одной из коек, подложив ладонь под щеку, сладко посапывал матрос Булычев; решил, как видно, что попросту грешно упустить возможность хорошенько отоспаться в тепле.
Булычев пришел к нам в отряд не с флота, а с одного из предприятий, где он работал секретарем партийной организации и откуда был мобилизован. Однако даже самые злые на язык «морские волки» не решались называть его «салакой». В первых же операциях Булычев проявил себя как смелый, не теряющий присутствия духа в самых трудных обстоятельствах воин [45]
Незадолго до евпаторийской операции группа наших разведчиков высаживалась в бухте Ласпи. Командованию нужен был «язык». Незаметно высадившись ночью в бухте, мы захватили двух гитлеровцев. Да так, что они и пикнуть не успели. Но когда наша группа уже отходила к берегу, чтобы, вызвав поджидавшие нас на рейде катера, возвратиться в Севастополь, одному из захваченных гитлеровцев как-то удалось вытолкнуть изо рта кляп, и он заорал благим матом «Рус!.. Партизан!.» Мы заставили его замолчать... Однако тревога была поднята. Началась стрельба. Строча из автоматов, гитлеровцы все ближе и ближе прижимали нас к берегу. Во что бы то ни стало нужно было продержаться, пока со стоящего на рейде «охотника» не подойдет шлюпка, чтобы забрать нас.
— Товарищ мичман! Отходите, а я останусь, задержу их. Идите, идите! — крикнул Булычев и, укрывшись за камнем, остался один против десятков врагов.
Пока подошла шлюпка, вызванная условным сигналом, прошло несколько минут. И за все это время ни один из гитлеровцев не преодолел рубежа, удерживаемого Булычевым. Сам он добирался до шлюпки уже вплавь.
