Шаги начали удаляться. Одни в сторону деревни, другие — к усадьбе. Костик приподнял голову. Людей уже не было видно в ночной тьме. На дворе лесника залаяла собака, но сразу же умолкла, видимо, узнав хозяина. Тогда Костик, стараясь не дышать, пригибаясь, начал выбираться из лесникова огорода. Потом он выпрямился и во весь дух помчался к своему дому.
Мать уже спала, когда Костик влетел в избу. Вера сидела за столом и что-то писала. Увидев Костика, она подала ему знак не шуметь и удивленно спросила:
— А где твоя фуражка?
Костик растерянно провел рукой по волосам: фуражки в самом деле не было. Он, как видно, потерял ее в лесниковом огороде.
— И запыхался ты, и страшный какой-то, как будто за тобой гнались. Что случилось? Ты видел Антона?
— Не-е-т… я к нему не заходил… Если бы ты знала, Вера, что я тебе скажу…
Костик сел возле стола и шепотом стал рассказывать о встрече на лесниковой усадьбе. Слово «парашют» сразу насторожило Веру. Она вспомнила ночной лай собаки во дворе лесника после того, как пролетел самолет, осторожный стук в окно.
Очевидно, неспроста расставлена в округе вооруженная охрана. Между всем этим должна быть какая-то связь!
Улегшись на кровать в боковушке, Вера долго не могла уснуть. Все время ей казалось, что кто-то ходит по их двору, подкрадывается потихоньку к окнам, заглядывает в избу. И почему вдруг исчез Антон? А может, он уехал, ничего ей не сказав, навсегда? Как сделал тот, что назвал себя Воробьем. Ему нужны были на дальнюю дорогу деньги, а Антон дал ему триста рублей. Дал, чтобы только он в их деревне больше не появлялся…
Проснулась Вера от легкого стука в окно. Вскочив с кровати, она некоторое время не могла прийти в себя. В комнате было еще темно. Только разноголосое пение петухов возвещало о скором наступлении нового дня. По стеклу снова осторожно забарабанили. Вера подошла к окну и отодвинула занавеску. На фоне узкой полоски зари она различила фигуру человека. Тот, видимо, заметил или услыхал движение в избе и проговорил приглушенным голосом:
— Это я. Открой окно…
— Что тебе нужно?
— Открой, говорю, — уже нетерпеливо повторил он.
Вера откинула крючок и открыла одну створку окна. В боковушку потянуло прохладным и влажным воздухом. Моросил дождь. Он едва уловимо шелестел в посаженных перед окном цветах. Вторую створку Антон открыл сам. Просунув голову в комнату, он прошептал:
— Твои спят?
— Спят.
— Ну так вот что… Я только что оттуда. Знаешь, о чем я говорю?.. Там появился новый человек, и я разговаривал с ним. Нужно немедленно что-то делать. Может быть большая беда! Ты открой сени, я зайду, а то тут нас могут увидеть…
Не зажигая лампы, Вера быстро оделась, прошла на цыпочках через комнату, где спали мать и Костик. Плотно затворила за собой дверь в кухню.
Немецкий автомат, которым был вооружен американский шпион, заброшенный на территорию БССР.
Запасные обоймы, отобранные у Филистовича-Слуцкого при аресте.
Антон, не поздоровавшись с нею, взволнованно стал рассказывать обо всем виденном и слышанном за последние дни. Теперь ему уже нельзя медлить ни одной минуты. Человек, с которым он сегодня встретился, прибыл из-за границы. У него немецкий автомат, пистолеты, много патронов. Полицаи хвастались, что незадолго до встречи он переслал им шестнадцатизарядный бельгийский пистолет, пять тысяч рублей денег и две антисоветские заграничные газетки. Фамилия его Слуцкий. Он хочет, чтобы эти бывшие гитлеровские прислужники дали теперь новую присягу…
— Какую присягу?
— Ну как ты не понимаешь! Присягу воевать.
— Воевать? С кем?
— Конечно, не с теми, кто его сюда прислал. Он сказал, что этих четырех полицаев он считает ядром какой-то «освободительной» армии. Он и меня уговаривает вступить в эту его армию… Нам нужно сейчас же сообщить кому следует. Только…
Он не закончил, как будто у него перехватило дыхание.
— Что «только»?..
— Я тебе говорил. Мне страшно теперь идти туда одному. Знаешь, что мне часто приходило в голову? Прежде чем заявиться в милицию, достать оружие и перестрелять всех этих бандитов. Правда, они очень осторожны, не доверяют друг другу. Если и выходят из лесу на добычу, так обязательно вдвоем: боятся, что один кто-нибудь может не вернуться и донести на остальных, чтобы этим спасти свою шкуру. Мне почему-то они доверяют больше, чем своим. Может, потому, что у меня есть мать, братья, с которыми они могут расправиться…
— А у тех, кто борется против бандитов, рискуя каждую минуту своей жизнью, разве нет семей: родителей, жен, детей?! Глупости ты говоришь, Антон! Признайся лучше, что трусишь…