Приближалась зима. Кенаб лежал в руинах, и там не было никого, кто мог бы оспорить намерение Цезаря использовать крепость в своих целях. Он устроил лагерь в крепостных стенах, разместил некоторых солдат в уцелевших домах, а остальных для максимального утепления заставил обложить дерном палатки и забросать их сверху соломой.
А потом поехал в Карнут — повидать главного друида.
Тот выглядел постаревшим. Лицо изможденное, светлые золотистые волосы прошила тусклая седина, голубые глаза потухли.
— Глупо было противостоять мне, Катбад, — сказал победитель.
О, это был истинный победитель! От макушки до пят! Неужели в мире нет ничего, что могло бы ослабить невероятную уверенность, исходящую от этого человека? Эта уверенность сияла над ним, как нимб, плотно окутывая мускулистое худощавое тело. Почему Туата допустили, чтобы в Галлию был послан именно он? Ведь в Риме так много бездарных лентяев!
— У меня не было выбора, — ответил Катбад, гордо вскидывая подбородок. — Я полагаю, ты пришел, чтобы взять меня в плен и повести за собой на своем триумфальном параде.
Цезарь улыбнулся.
— Катбад, Катбад! Ты принимаешь меня за глупца. Одно дело взять в плен противника на поле боя или арестовать взбунтовавшегося царя. Но делать своими жертвами жрецов мятежной страны — полное безумие. Надеюсь, ты заметил, что ни один друид не был схвачен и что никому из них не запретили исцелять страждущих и давать нуждающимся советы.
— Почему Туата стоят за тебя?
— Я думаю, они заключили союз с Юпитером Наилучшим Величайшим. В мире богов, как и у нас, действуют свои законы. Очевидно, Туата почувствовали, что силы, соединяющие их с галлами, каким-то таинственным образом ослабевают. Не по причине оскудения религиозного рвения в галлах. Просто грядут перемены, Катбад! Земля вращается, люди меняются, времена приходят и уходят. Может быть, Туата устали от человеческих жертвоприношений. Боги тоже подвержены переменам, Катбад.
— Ты человек сугубо практический, ты политик. Как можешь ты рассуждать о религии?
— Я всем сердцем предан своим богам.
— А душой?
— Мы, римляне, не верим в души так, как вы, друиды. Все, что остается после тела, — лишь бездумная тень. Смерть — это сон, — сказал Цезарь.
— Тогда ты должен бояться ее больше, чем мы, верящие, что будем жить после смерти.
— Я думаю, мы меньше боимся ее. — Голубые глаза вдруг наполнились болью, горечью, гневом. — Да и зачем желать какого-то продолжения? Ведь жизнь — это долина слез, цепь нескончаемых испытаний. Каждая завоеванная пядь земли оплачена милями поражений. Право на жизнь завоевывается, Катбад. Но высокой ценой! Чрезвычайно высокой! Знай, никто и никогда не победит меня. Я никому этого не позволю. Я верю в себя, и я знаю, как проживу свою жизнь.
— Тогда где же долина слез? — спросил Катбад.
— В косности мышления. В людском упрямстве. В отсутствии проницательности. В неумении расчислить, как лучше и деликатнее поступить. Семь долгих лет я пытался заставить галлов понять, что победа останется не за ними, что для будущего благополучия своей земли им следует подчиниться. А как поступают они? Бросаются в пламя, как мотыльки. Заставляют меня убивать, обращать в рабство, разрушать хутора, деревни и города. Я хотел бы сделать свою политику более мягкой и милосердной, но мне этого просто не дают! Как тут быть?
— Ответ прост, Цезарь. Они не уступят, значит, уступи ты. Это ведь ты внушил галлам мысль, что они должны когда-нибудь стать единым, могущественным и сильным народом. А раз уж они усвоили это, ничто не способно заставить их думать иначе. Мы, друиды, будем петь о Верцингеториге многие тысячи лет!
— Они уступят, Катбад! Должны уступить, ибо я им не уступлю. Вот почему я и пришел к тебе с просьбой. Уговори их не перечить мне больше. Иначе у меня не останется выбора и я поступлю со всей Галлией, как поступил с битуригами. Но сам я этого не хочу. В ней тогда никого не останется, кроме друидов. Что это за удел?
— Я не буду их уговаривать, — сказал Катбад.
— Тогда я начну с Карнута. Это единственное место, где до сих пор ничего не тронуто. Ваши сокровища священны и неприкосновенны. Но бросьте мне вызов — и я разграблю Карнут. Сами друиды, их жены и дети останутся невредимыми. Но Карнут потеряет все, что в нем накоплено за столетия.
— Тогда начинай. Грабь Карнут.
Цезарь вздохнул.
— Воспоминания о жестокости — плохое утешение в старости, но я сделаю то, к чему меня принуждают.
Катбад засмеялся.
— О, все это чушь! Цезарь, ты ведь хорошо знаешь, что тебя любят все боги! Зачем же ты мучаешь себя напрасными мыслями? Ты не доживешь до старости, боги этого не допустят. Они заберут тебя в зените славы. Я это провижу.
У него перехватило дыхание: Цезарь тоже смеялся.
— Вот за это благодарю тебя! Карнут спасен! — Все еще продолжая смеяться, он пошел к выходу и бросил через плечо. — Но Галлия — нет!