Все были слишком оглушены этим взрывом, чтобы выказывать возмущение. Мало кто из присутствующих знал Первого Человека в Риме с такой стороны. А теперь многие вдруг прозрели и поняли, почему он стал первым. Куда подевался мягкий, расслабленный, сибаритствующий Гней Помпей Магн? Перед собравшимися стоял истинный солдафон. Цезарь порой тоже выходил из себя так, что Сенат пробивало ознобом. А теперь ярость Помпея ввергала всех в дрожь. И заставляла задуматься, кто из этой парочки строже: Цезарь или этот свирепый и, похоже, не знающий ни в чем удержу человек?
— Вам нужен я! — кричал Помпей со скамьи. — Вам нужен я, вы должны об этом помнить! Вам нужен я! Только я стою теперь между вами и вашим врагом. Я — ваше единственное спасение, ибо лишь я могу одолеть Цезаря в битве. Так уж будьте добры, держитесь со мной полюбезнее. И постарайтесь меня не сердить. Разрешите эту проблему. Проведите закон, лишающий Цезаря армии, провинций и полномочий! Я не могу сделать это за вас, ибо имею всего один голос, а у вас не хватает духу ввести военное положение и возложить всю ответственность за дальнейшее на меня!
Он оскалил зубы.
— Скажу вам прямо, вы очень не нравитесь мне! Кое-кого я, если бы мог, не колеблясь внес бы в проскрипционные списки! А еще кое-кого скинул бы вниз с Тарпейской скалы. Но я ничего такого не сделаю, если вы станете действовать дружно. Гай Цезарь игнорирует вас, игнорирует Рим. Его надо остановить. С ним невозможно договориться! И не ждите от меня милосердия, если я вдруг замечу, что кто-то пытается его поддержать. Этот человек попирает закон, он изгой, а у вас нет смелости объявить его таковым в официальном порядке! Предупреждаю: отныне каждого, кто проявит хотя бы малейшую слабину, я буду считать изменником и найду ему кару!
Он махнул рукой.
— Теперь идите! Поразмыслите над моими словами! А потом, клянусь Юпитером, сделайте что-нибудь! Избавьте Рим и меня от всего этого срама!
Сенаторы повернулись и молча ушли. Сияющий Помпей соскочил со скамьи.
— Ну, как я их? — спросил он у кучки оставшихся boni.
— Ты определенно воткнул им в задницы раскаленную кочергу, — сказал Катон голосом, впервые лишенным всякого выражения.
— Ха! Им это нужно, Катон. Один день у них — мы, другой — Цезарь. Хватит. Я хочу положить этому конец.
— Поэтому мы и здесь, — сухо сказал Марцелл-старший. — Помпей, политики так не действуют. Ты не можешь грозить Сенату кнутом, как своим необученным рекрутам.
— Кто-то должен был сделать это! — резко ответил Помпей.
— Я никогда не видел тебя таким, — сказал Марк Фавоний.
— И постарайся больше меня таким не увидеть. — Помпей помрачнел. — Где консулы? Ни один из них не явился.
— Они и не могли здесь появиться, Помпей, — сказал Марк Марцелл. — Они — консулы. Их статус выше, чем твой. Прийти сюда для них означало бы признать обратное.
— Но Сервий Сульпиций не консул.
— Не думаю, — сказал Гай Марцелл-старший уже в дверях, — что Сервию Сульпицию нравится подчиняться приказам.
Через минуту в атрии остался только Метелл Сципион. Он с упреком смотрел на зятя.
— Что? — вызывающе спросил Помпей.
— Ничего, ничего! Только я думаю, что ты повел себя неосмотрительно, Магн. — Сципион печально вздохнул. — Совсем неразумно.
Это мнение эхом откликнулось на другой день, пятьдесят седьмой день рождения Цицерона. В этот день он прибыл в окрестности Рима — на свою виллу на холме Пинций. Ему был обещан триумф, и до этого он не имел нрава пересекать священные границы города. Аттик, приехавший поздравить приятеля, коротко рассказал ему о вчерашнем повороте событий.
— Кто тебе все это рассказал? — спросил ужаснувшийся Цицерон.
— Твой друг, Рабирий Постум, который сенатор, а не банкир, — ответил Аттик.
— Старый Рабирий Постум?! Ты, наверное, говоришь о его сыне!
— Нет, о старике. Перперна болеет, и он подбодрился. Он хочет считаться старейшим.
— Давай подробности. Как вел себя Магн? — нетерпеливо перебил его Цицерон.
— Запугал всех явившихся к нему сенаторов. Был зол, язвителен, дерзок. Традиционные обличения, но в очень грубой манере. Сказал, что хочет положить конец нерешительности Сената. — Аттик нахмурился. — Угрожал проскрипциями. Обещал многих сбросить с Тарпейской скалы. Все пришли в ужас!
— Но Сенат ведь пытается сделать все, что в его силах! — неуверенно произнес Цицерон, совсем некстати вспомнив суд над Милоном. — Вето трибуна есть вето трибуна. Его не переступить. Чего же он хочет?