Цезарь, Квинта Кассия и меня выгнали с заседания, когда мы пытались наложить вето на senatus consultum ultimum. Это странный декрет. Он не объявляет тебя изгоем, никак не затрагивает Помпея, но согласно ему все магистраты, консуляры и прочие облекаются правом отвергать любое вето трибунов. Как тебе это нравится, а? Единственная ссылка на Помпея — упоминание, что защищать римское государство от всяческих происков не возбраняется и прочим магистратам, пребывающим в окрестностях Рима. А это как раз Помпей да еще Цицерон. Но Цицерон ожидает триумфа, а Помпей теперь ждет неизвестно чего. Воображаю, как он разочарован. Есть у boni одно достойное качество: они очень не любят специальные назначения.
Мы поспешаем к тебе вчетвером. Курион с Целием тоже покинули Рим. Мы поедем по Фламиниевой дороге.
Не знаю, важно ли это для тебя, но я постарался, чтобы мы прибыли в таком же состоянии, в каком были, когда ликторы силой выгнали нас. А это значит, что по приезде от нас будет немного попахивать, так что пусть приготовят горячую ванну.
Самым доверенным человеком при Цезаре был в эти дни Авл Гиртий. Когда он вошел в кабинет, Цезарь сидел с письмом в руке, глядя на мозаичную стену, изображающую бегство царя Энея из горящего Илиона с престарелым отцом на левом плече и Палладием (изображением Паллады) под мышкой.
— Лучшее, чем славится Равенна, — сказал Цезарь, не глядя на Гиртия, — это мозаика. Местным искусникам уступают даже сицилийские греки.
Гиртий сел так, чтобы видеть лицо Цезаря. Лицо было спокойным.
— Я слышал, прибыл гонец со срочным посланием.
— Да. Сенат издал чрезвычайный декрет.
Гиртий со свистом втянул в себя воздух.
— Тебя объявили врагом народа!
— Нет, — спокойно ответил Цезарь. — Настоящим врагом Рима оказалось право трибунов на вето. Как все-таки boni схожи с Суллой! Вечный поиск внутреннего врага, а не внешнего. Короче, плебейским трибунам заткнули рты.
— Что ты собираешься делать?
— Идти, — был ответ.
— Идти?
— Да, на юг, в Аримин. Антоний, Квинт Кассий, Курион и Целий сейчас тащатся по Фламиниевой дороге. И доберутся до Аримина, думаю, дня через два.
— Цезарь, пока что ты все еще обладаешь империем. Но если ты пойдешь в Аримин, тебе придется пересечь Рубикон.
— К тому времени, как это произойдет, Гиртий, я, видимо, уже стану частным лицом и буду иметь право идти туда, куда хочу. Под прикрытием своего чрезвычайного декрета Сенат в одно мгновение лишил меня всего.
— Значит, ты не возьмешь с собой тринадцатый легион? — спросил с легким напряжением Гиртий.
Цезарь сидел, как всегда, в чуть расслабленной позе. Спокойный, невозмутимый, не знающий ни сомнений, ни страхов, одним своим видом демонстрируя несокрушимое превосходство над всеми. Таких обычно не любят, но этого человека любили. Его легаты, его солдаты, его офицеры. А за что? А за то… за то… о, за что же?! Да, похоже, за то, что он был таким, каким каждый мужчина хотел бы видеть себя!
— Конечно, я возьму с собой тринадцатый, — ответил Цезарь и встал. — Подготовь парней к маршу. У тебя и у них два часа. Полный обоз, взять все. Артиллерию тоже.
— Ты скажешь им, куда их ведешь?
Светлые брови взметнулись.
— Не сразу. Потом. Собственно, многие из них с той стороны Пада. Что значит для них Рубикон?
Младшие легаты, такие как Гай Асиний Поллион, разлетелись повсюду, оповещая о выступлении военных трибунов и старших центурионов. За два часа тринадцатый свернул лагерь и развернулся в маршевую колонну. Легионеры хорошо отдохнули, несмотря на марш, который они совершили в Тергесте по приказу Цезаря под командованием Поллиона. Там они провели интенсивные маневры, потом вернулись в Равенну, где им предоставили отпуск, достаточно продолжительный, чтобы они достигли пика боевой готовности.