Аримин драться не захотел. Все население этого городка высыпало с цветами на главную улицу, приветствуя сбитых с толку солдат. Цезарь тоже был несколько обескуражен. Как-никак Аримин находился во владениях Магна и вполне мог ополчиться против Цезаря. В таком случае с кем же теперь воевать? Ему сообщили, что Терм стоит в Игувии, Луцилий Гирр — в Камерине, Лентул Спинтер — в Анконе, а Вар — в Авксиме. Лентулу Спинтеру удалось сколотить десять когорт, остальным — вполовину меньше. Тринадцатый все это не пугало. Раз Аримин драться не захотел, возможно, не захотят и другие. Цезарь не жаждал крови. Чем меньше ее прольется, тем лучше.
Антоний, Квинт Кассий, Курион и Целий прибыли в лагерь под Аримином ранним утром одиннадцатого января. У первых двоих тоги были разорваны, лица в ссадинах, в синяках, — короче, то, что надо. Цезарь тут же построил тринадцатый легион.
— Вот почему мы здесь! — сказал он солдатам. — Мы пришли в Италию, чтобы помешать творящемуся в ней произволу! Ни один римлянин, каким бы родовитым или влиятельным он ни был, не имеет права так поступать с избранниками народа, призванными защищать простой народ, многочисленных представителей плебса — от неимущих до солдат Рима, от деловых людей до государственных служащих. Да, многие из сенаторов тоже плебеи. Но можем ли мы теперь считать их таковыми? Позволив Сенату столь жестоко расправиться с Марком Антонием и Квинтом Кассием, они отреклись от своего плебейского статуса и наследия! Плебейский трибун — лицо неприкосновенное. Он обладает неотъемлемым правом на вето. Неотъемлемым! Все, что сделали Антоний и Кассий, это наложили вето на незаконный декрет, попирающий их права, но в целом бьющий по мне. Я, видимо, сильно унизил Сенат, расширив пределы влияния Рима и добавив деньжат в его кошелек. А может быть, их очень злит, что я не с ними. Что ж, я действительно не из них. Сенатор — да. Магистрат — да. Консул — да. Но никак не член маленькой, жадной и злобной шайки так называемых «добрых людей» — boni! Главная цель их — отстранить римский народ от управления собственным государством. Они решили, что Сенат — это единственный правящий орган, оставшийся в Риме. Их Сенат, ребята, не мой Сенат! Мой Сенат — ваш слуга. Их Сенат хочет быть вашим хозяином. Он хочет единолично решать, сколько денег платить вам и давать ли вам по истечении срока службы надел земли. Он хочет определять размер ваших премий, вашу долю в трофеях, степень участия в триумфальных шествиях. Он даже хочет решать, давать ли вам гражданство, пороть ли ваши спины, согнувшиеся на службе Риму, колючими плетьми. Он хочет, чтобы вы, солдаты Рима, признали его вашим хозяином. Он хочет, чтобы вы боялись всех, хныкали, как самые презренные нищие на сирийской улице! Гиртий довольно вздохнул.
— Закусил удила, — сказал он Куриону. — Это будет одна из его лучших речей.
Цезарь между тем продолжал:
— Эта злобная, шайка, эта жалкая кучка засевших в Сенате манипуляторов посягнула на мое dignitas, на мое право на общественное уважение благодаря моим личным заслугам. Они хотят уничтожить и ваше dignitas, называя все, что выделали, предательством. Вспомните, как это было, ребята! Вспомните мили изнурительных маршей, пустые желудки, свист вражеских стрел! Вспомните павших в боях, взгляните на свои шрамы! Задумайтесь, где мы были, что делали, сколько работали и сколько вытерпели всего, чтобы прославить свою страну, свой народ! И что в результате? Наших плебейских трибунов бьют и вышвыривают на Форум! Наших достижений не замечают, больше того, на них просто плюют! И кто же? Штатская шушера, кабинетные генералы! Кто-нибудь слышал о Катоне-воителе? Или о победителе Агенобарбе?
Цезарь помолчал, усмехнулся, пожал плечами.