Марш шел нормально. Тринадцатый направлялся к хорошо укрепленному лагерю на северном берегу реки Рубикон — официальной границы между Италийской Галлией и Италией. Ничего не было сказано, но все, включая простых солдат, понимали, в чем дело. И были рады, что Цезарю надоело сносить бесконечные оскорбления, бросавшие тень и на каждого, кто служил у него, — от легатов до вспомогательных войск.
— Мы шагаем в историю, — сказал Поллион Квинту Валерию Орке, такому же младшему легату, как он.
Поллион любил почитывать исторические труды.
— Это неудивительно, мы ведь с ним, — сказал Орка и засмеялся. — Каков он все-таки, а? Пуститься в путь с одним легионом! Как знать, что ждет нас в Пицене? Может быть, дюжина легионов и армия ополченцев?
— О нет, — с уверенностью сказал Поллион. — Там три легиона, от силы четыре. И мы их запросто разобьем.
— Особенно если два из них — шестой и пятнадцатый.
— Да.
К вечеру десятого января тринадцатый легион достиг Рубикона и, не останавливаясь, его пересек. Лагерь было приказано ставить на другом берегу.
Цезарь с небольшой группой легатов остался на северном берегу, чтобы наскоро перекусить. В этот сезон реки, текущие с Апеннин, как правило, не вздувались. Снег с гор давно сошел, дожди еще не начинались. Так что, несмотря на длинное и в низовьях широкое русло, Рубикон, берущий начало чуть ли не от истоков высокогорной, текущей на запад реки Арн, не представлял собой никакого препятствия ни для людей, ни для животных.
За едой говорили мало, Цезарь вел себя как обычно. Пища его тоже была обычной: немного хлеба, немного сыра, немного оливок. После трапезы он омыл руки в поднесенном ему слугой тазике, встал со своего курульного кресла, от которого, как все заметили, не отказался, и коротко бросил:
— По коням.
Но конь, которого к нему подвел грум, не был обычным холеным дорожным конем. Это был Двупалый. Как и два прежних Двупалых, на которых он сражался с тех пор, как Сулла подарил ему первого двупалого коня, этот Двупалый — ветеран лет, проведенных в Галлии, — был холеный гнедой с длинными гривой и хвостом и милой круглой мордой. Породистый конь, годный для любого генерала, хотя и не белый. Вот только копыта его были разделены не на два, а на три пальца, каждый из которых заканчивался маленьким копытцем с подушечкой.
Легаты следили за ним как зачарованные. Они все гадали, будет война или нет, и теперь точно знали, что будет. Цезарь садился на Двупалого только перед сражениями.
Он направил коня по пожелтевшей осенней траве в прогалину между деревьями — прямо к сверкающему потоку. Но на отмели, образованной мелководьем, остановился.
«Ну вот. Я еще могу все повернуть вспять. Я еще не нарушил закон, не проигнорировал конституцию. Но как только мой Двупалый пересечет эту тихую незаметную речку, я превращусь из защитника моей родины в завоевателя. Я это знаю. Уже два года. Я прошел через все. Ломал голову, планировал, интриговал, старался сделать, что можно. Я шел на невероятные, немыслимые уступки. Даже дал им согласие на Иллирию и один легион. Но они с этим не согласились. Они плюют на меня, хотят сунуть меня лицом в грязь и превратить Гая Юлия Цезаря в пустое место. Но Гай Юлий Цезарь отнюдь не таков. Он не желает быть пустым местом. Ты хотел смешать меня с пылью, Катон? Теперь ты увидишь, что из этого выйдет! Ты вынудил меня выступить против отечества, попрать закон. Помпей, ты тоже увидишь, что такое война с профессионалом. Как только Двупалый погрузит в поток свои пальцы, я превращусь в изменника своей родины. И чтобы смыть с себя это пятно, я буду вынужден биться с моими же соотечественниками. Но этого мало — я должен их победить.
Что ждет нас на том берегу? Сколько у них легионов? Насколько они подготовлены? Я основываю всю свою стратегию на предположении, что ими не сделано ничего. Что Помпей не знает, как затеять войну, и что boni не знают, как ее надо вести. Помпей никогда сам ничего не затевал, несмотря на все свои пышные титулы. Он — мастер по доделыванию чужой работы. A boni вообще ничего не умеют. Они объявили военное положение и полагают, что далее все пойдет как по маслу. Реалии ими никак не учитываются, они для них что-то вроде игры. Что ж, я тоже игрок. Но я в играх удачлив».
Внезапно он запрокинул голову и засмеялся. Строчка любимого поэта Менандра пришла ему на ум.
— Пусть решит жребий! — воскликнул он на греческом, легонько ударил Двупалого по ребрам и перешел Рубикон — в Италию, навстречу войне.